— Ничего противозаконного, клянусь! — отозвался голос человека, от которого она ушла из-за лжи всего несколько месяцев назад.

— Я представляю, что ты сейчас думаешь, — продолжал он, его голос глухо доносился из-за двери, — но клянусь, я и пальцем не тронул женщину в ванной. Я в жизни её не видел. Она была мертва, когда я вошёл.

— И я должна тебе верить?

— Господи, Оливия, за кого ты меня принимаешь? — в его голосе звенело отчаяние. — У меня бы и времени на это не хватило! Я приехал почти следом за тобой, поставил машину рядом с твоей!

Следом за ней? Значит, Юлиан должен был проскользнуть в дом, пока она наверху говорила по телефону. Возможно ли такое?

— На тебе её кровь!

— Это моя, — ответил он, и его слова обожгли Оливию ледяным холодом.

— У меня просто пошла носом кровь!

— И этому я тоже должна поверить? — она вновь покачала головой. — Тогда что ты здесь вообще делаешь?

— Тебя ищу, — он тяжело вздохнул. — Когда ты рассказала мне о Рабенхаммере, я поехал за тобой. Чтобы во всём признаться.

Рваные фразы, разделённые мучительными паузами, выдавали, каких нечеловеческих усилий ему стоит произнести следующее:

— Я совершил нечто ужасное, Оливия. Непростительное!

Последние слова утонули в новом приступе удушливого кашля. Ему больно? Перед глазами Оливии вдруг всплыла реклама лекарства в трактире «Фельс». Ханни и Нанни — нанятые актрисы.

Ничто больше не имело смысла. И меньше всего — то, что Юлиан произнёс следом.

— Мне было так страшно, Оливия.

— Чего же ты боялся?

— Что не успею.

— Что?..

— Ты же видишь… я не могу трезво мыслить. Я болен.

Психически?

Оливия зажмурилась, прижав ладонь ко рту. Снова Альма. Неужели он и ей что-то сделал? Как она, специалист, могла не заметить в собственном муже настолько глубокую патологию личности, что он способен на чудовищное насилие?

— Пожалуйста, дай мне всё объяснить!

— Времени у тебя в обрез, — сказала она. — Полиция, скорее всего, уже в пути. Я говорила с ними, когда ты вырвал у меня телефон!

— Прости… Это был рефлекс, — глухо отозвался он. — Я увидел ужас в твоих глазах и захотел объясниться прежде, чем ты заговоришь с кем-то ещё.

В его голосе звучала безграничная скорбь.

— Пожалуйста, открой. Мне и так невыносимо тяжело… а говорить, не видя твоего лица? Здесь… в этом промозглом склепе…

Она молчала.

Он снова закашлялся.

— Что ж, — вздохнул Юлиан и, после вечности, которую она отвечала ему лишь тишиной, начал свою исповедь. — Возможно, так даже лучше. Лучше, что ты не видишь меня, пока я это говорю.

Глава 66.

— Примерно полгода назад я был у доктора Хамаде, — начал Юлиан, и его монолог свернул на ту тропу, в конце которой, Оливия знала это наперёд, ждала лишь бездна. — На плановом осмотре. Тебе я сказал, что всё в порядке. Но это была ложь.

Оливия крепко зажмурилась, до боли, пытаясь заставить глаза привыкнуть к темноте, чтобы хоть что-то разглядеть.

— Моя поджелудочная похожа на сгнившую пиццу.

Она распахнула глаза. Фосфены, которые мозг рисовал в темноте, погасли. А словосочетание, сводившее всё сказанное к одной чудовищной формуле, впилось в сознание, как раскалённый гвоздь: рак поджелудочной. Из всех возможных диагнозов — один из самых жестоких.

— Я тебе не верю, — безжизненно прошептала Оливия.

Бред. Они всегда делились друг с другом всем. Между ними не было тайн. И в таком жизненно важном вопросе он вдруг решил её «не волновать»? Абсурд.

— Зачем ты стал бы это от меня скрывать?

Он вздохнул — глубоко, обречённо, словно прощаясь с жизнью.

— Ты и вправду не понимаешь? Наша дочь уже сражается за свою жизнь. Но у неё есть шанс, в отличие от меня. Мой случай безнадёжен. Хамаде отмерил мне полгода. Я не хотел тратить это время на то, чтобы стать для вас обузой.

Оливия лихорадочно прокручивала в памяти последние месяцы. Да. Именно тогда Юлиан начал меняться. Истощал. Она списывала это на стресс из-за его интрижек.

— Это ложь!

— Хотел бы я, чтобы это было так.

Она подтянула колени к груди, сползая по стене на ступеньку выше.

— Ты хочешь сказать, что примчался сюда, чтобы признаться: перед смертью решил оторваться на стороне, но случайно наткнулся на труп «Календарной девушки»? И теперь я должна простить тебе всё и сразу? Дважды? Нет, трижды! За этот цирк с «Линда и Сина» и за то, что ты, идиот, скрыл от меня рак?

— Ах, Оливия…

Никогда в жизни она не слышала, чтобы её имя произносили с такой щемящей тоской.

— У меня не было любовниц. С тех пор как мы встретились, у меня была только ты. И, видимо, после тебя уже никого не будет.

Что он несёт?

— А Линда и Сина? — спросила она, хотя уже сама знала ответ.

— Актрисы. Я нанял их для своего… туалетного спектакля.

— Чтобы я ушла от тебя?

— Чтобы ты меня возненавидела.

Она услышала, как Юлиан прислонился к двери. Его голос стал ближе. Оливия невольно прижала ладонь к холодному дереву.

— Любимая, я хотел облегчить тебе мою смерть. Чтобы ты думала: «Слава богу, я избавилась от этого ублюдка. Горевать по нему точно не придётся».

И ради этого… ради этого отчаявшийся человек разыграл самый пошлый, самый непростительный фарс с изменой? Абсурд.

Оливия услышала, как он сдавленно всхлипнул.

— Ты как-то рассказывала, что время, проведённое у постели твоего умирающего брата, было самым страшным в твоей жизни. Я не хотел, чтобы ты снова проходила через безнадёжную борьбу, в конце которой — лишь смерть того, кого ты любишь.

Ей показалось, или он добавил еле слышно: «Надеюсь».

— Это идиотизм, — выдохнула она. — Ты любишь Альму?

— Больше жизни!

— Тогда почему ты не захотел провести с ней свои последние часы?

— Я хотел. Но я ни за что не хотел, чтобы Альма видела, как я угасаю. Мою боль. Судороги. Бессмысленную агонию — ту самую, что, возможно, ждёт и её. И которую она не вынесет, если вид умирающего отца убьёт в ней последнюю волю к жизни. Поэтому мне нужно было сделать что-то, что заставило бы вас обеих уйти немедленно.

— Нет, нет, нет!

Оливия ощутила на губах солёный вкус — слёзы хлынули по щекам. Она заколотила кулаком в дверь.

— Нет, нет, нет! — повторяла она бессмысленное заклинание, и каждый удар был яростней предыдущего. — Ты невыносимый, безмозглый, эгоистичный ублюдок!

— Я знаю! — донеслись из-за двери рыдания Юлиана. — У меня нет оправданий, кроме одного: я хотел как лучше. После диагноза Хамаде я был в прострации. В большем шоке, чем сейчас, когда нашёл этот труп. Я был вне себя. И тогда я вспомнил то стендап-шоу на Netflix. Тебе оно показалось слишком грубым, но над одной шуткой мы смеялись вместе. Помнишь?

«Умирать тяжело только для окружающих. Сам ты ничего не чувствуешь», — сказал комик и, хохотнув, добавил: «В точности как с твоей тупостью!»

— Дело не во мне! — продолжал Юлиан. — Страдать будешь ты. Долго. Я лишь хотел сократить твои страдания. Я правда думал, что тебе будет легче меня забыть.

Оливия с такой силой вжалась ладонью в дверь, словно пыталась продавить дерево, чтобы дотянуться до него.

— Но знаешь что? Это не работает.

Она услышала его всхлип. Она почти видела его сквозь преграду — сидящего на полу, с размазанной по щекам косметикой, которой он тщетно пытался скрыть печать болезни; видела, как с каждым судорожным вздохом он выталкивает из себя свою исповедь:

— Я так скучаю по тебе, Оливия. По вам обеим. Когда ты привезла Альму… когда мы сидели в гостиной — ты на диване, Альма наверху, а на её тумбочке — наша фотография в дурацком кубе… я понял, как сильно по вам тоскую. Как ты мне нужна. Поэтому я и приехал. Пожалуйста, Оливия, прости мой эгоизм. Я не справлюсь один. Открой. Я не хочу умирать в одиночестве.

Она прислонилась лбом к шершавой поверхности. Провела пальцами по дереву, вогнала занозу и даже не заметила боли.

— Я бы хотела, — прошептала она.

— Хотела что? Простить?

— Открыть. Но ручка отвалилась и с моей стороны. Я не могу найти её в темноте.

Судя по звукам, Юлиан встал.

— Хорошо. Жди здесь. Я найду инструменты. Я тебя вытащу.

Она слышала, как он уходит. Его шаги стихали, удаляясь всё дальше, пока не растворились в тишине.

И тогда эту тишину разорвал скрежет. Скрежет тайной двери, что в семи ступенях под ней медленно, с натугой, начала отворяться.

Глава 67.

Тогда. Андреа Гроссмут.

Андреа рывком завёл мотор, схватил с пассажирского сиденья спортивную сумку и лихорадочно принялся стаскивать с себя одежду. Раздался щелчок, а за ним — пронзительный треск помех.

Прекрасно. Всё шло по плану.

Андреа выкрутил громкость рации на приборной панели. Сообщение он застал с середины, но главное успел:

— …Танненштайг, восемь. Девять-пять-один-два-девять, Рабенхаммер. Подозрение на домашнее насилие. Потерпевшая — Валентина Рогалль, женщина, около двадцати пяти. Вызвала под видом заказа пиццы, говорить не может. Подозреваемый может быть вооружён.

Андреа сорвал рацию с держателя и нарочито бодро откликнулся:

— Я рядом, принимаю вызов!

— Энди, это ты?

Андреа широко ухмыльнулся. «Энди» звучало куда лучше. И всё из-за чокнутых на Италии родителей в его паспорте красовалось это женственное недоразумение.

К чёрту Андреа Боттичелли. К чёрту то, что в Италии это мужское имя. И к чёрту мамочку.

Этой ночью он освободился от Стеллы. И плевать, как сильно она обожала своего «Андреа». Он вычеркнет его из жизни и будет пользоваться вторым именем. Да, тоже с итальянским привкусом, но это неважно. Зато оно звучало по-мужски.

Он бормотал его, как заклинание, неловко втискиваясь в ледяные форменные брюки:

— Роман Штрахниц. Роман Штрахниц. Роман…

Да. Вот это было совсем другое дело.

Глава 68.

Сегодня. Оливия Раух.

Оливия отшатнулась от двери так резко, что ударилась затылком. И внезапно слепящий луч вырвал из темноты подвал у её ног: горы мусора, опрокинутый стеллаж, спутанные провода, крошево на полу. И зияющая чернота проёма в стене, из которого лился свет.

В тот же миг она услышала, как Штрахниц зовёт её по имени, и оцепенение спало.

— Здесь! Я здесь!

Слава богу. Штрахниц услышал! Он услышал её крик в трубке! Но почему он не ворвался через главный вход, а воспользовался тем самым тайным ходом?

— Быстрее! — крикнул он с подножия лестницы.

Поставив прожектор на пол, он сам шагнул в круг света.

— Давайте, аккумулятор на исходе. Я обычно им места ДТП обозначаю. Сейчас он должен осветить нам путь назад.

Он подошёл к лестнице и протянул ей руку вместо перил.

— Куда мы идём? — спросила Оливия, с благодарностью цепляясь за его ладонь.

Её била дрожь; образ мёртвой Валентины стоял перед глазами, а признание мужа вытянуло из неё последние силы.

— Через старую отстойную яму.

Штрахниц указал на приоткрытую дверь, со стороны подвала замаскированную под стену. В ней виднелась небольшая ревизионная створка, похожая на дверцу для кошки. Гениально. Маскировка в маскировке: тот, кто не знал, открыл бы лишь её и увидел бы узкую шахту. Но Штрахниц распахнул всю панель, открыв проход в небольшой тоннель.

Вместе с этим в подвал ударила волна затхлой вони старых нечистот. Дышать стало почти невозможно.

— Идёмте, — поторопил он. — Живее!

— Почему бы нам не попробовать открыть дверь наверху?

— Так я быстрее выведу вас в безопасное место.

— От чего?

— От вашего мужа. Это ведь он был в трубке, так?

Ага. Значит, Юлиан не прервал звонок после её крика.

Оливия высвободила свою руку из его хватки.

— Он не опасен. Я говорила с ним, он…

Штрахниц прервал её:

— Да-да, всё это обсудим в машине. Сейчас главное — уйти отсюда.

— Но к чему такая спешка?

— Пожалуйста, у нас очень мало времени.

— Нет!

Что-то было не так. Интуиция вопила об опасности.

— Я никуда отсюда не пойду.

Она увидела, как полицейский на мгновение замер, словно подбирая слова, чтобы сломить её сопротивление. Затем спокойно произнёс:

— Ваш муж риэлтор, верно?

— Да, но при чём здесь это?

— Я успел кое-что навести о нём. Против него ведётся негласное расследование.

— Что?

— Ваш муж сдавал помещения банде, занимавшейся нелегальным усыновлением. А Альму получил в качестве платы. Теперь Валентина Рогалль хотела вернуть ребёнка, и он вскрыл ей вены.

— Это бред!

Взгляд Штрахница сделался жёстким, почти немигающим. Он медленно поднял прожектор с пола, стараясь не слепить её.

— Да. Ваш муж не в себе. Возможно, у него опухоль мозга. Вы не заметили, какую чушь он несёт? Пожалуйста, я должен вывести вас через этот тоннель. В безопасное место. Там я всё объясню.

— Оливия? — донёсся сверху голос Юлиана.

Он вернулся.

Штрахниц приложил палец к губам.

— Я нашёл в кабинете связку ключей. Сейчас попробую.

Оливия слышала, как Юлиан ковыряется в замке. В тот же миг Штрахниц снова протянул ей руку, а другой посветил вглубь тоннеля.

Теперь он говорил шёпотом:

— Я вытащу вас отсюда. Пожалуйста. Ваш муж опасен.

Оливия колебалась. Скрежет металла, звон ключей, ругань Юлиана — она слышала всё это и молилась. Молилась о правильном выборе. Молилась некой высшей силе, которую она была готова назвать Богом, если та поможет ей выбраться отсюда живой.

Она не знала всех фактов, не видела всей картины, но одно знала наверняка: своему профессиональному чутью можно доверять. Она — психолог. Она видела ложь. Она слышала её в каждом слове, в каждой паузе.

Поэтому Оливия взяла руку Романа Штрахница и шагнула за ним в тоннель.

Глава 69.

Четыре шага.

Пришлось согнуться. Зловонный бетонный коридор был не выше крыши легковушки. Штрахниц натянул ворот водолазки до самого носа и ковылял, сгорбившись, словно обезьяна.

Оливия шла за ним. Он должен был идти впереди, в своей дутой, отливающей металлом куртке. Так и было задумано. Раскрывать карты слишком рано было нельзя. Фонарь был у него, и он не смог бы объяснить, почему вдруг решил пойти за её спиной, не вызвав подозрений.