Её молитва была услышана.

Трактир примостился прямо на главной улице. Подсвеченную вывеску с гербом Оливия заметила ещё издалека.

«Гостиница “Фельс”».

Как символично. Фасад и впрямь выглядел так, будто его облицевали камнем из ближайших сланцевых скал: серые стеновые плиты, серая черепица, два валуна по обе стороны от входа.

Оливия проехала мимо, развернулась на кольце и припарковала машину на гостевой стоянке за зданием. Оттуда второй вход вёл в грубовато-уютный, пустой зал, где, видимо, устраивали танцы и свадьбы. За дверью слева скрывался бар. Внутри её окутал густой жар, пахло пивом, жареной свининой и чистящим средством.

За стойкой, одиноко, словно покинутая всеми, мыла стаканы блондинка лет тридцати. С угловатой стрижкой, кольцом в носу и стразом между бровей она больше походила на диджея в ночном клубе, чем на работницу сельской забегаловки. Её скучающая манера идеально вписалась бы в модный бар в берлинском Пренцлауэр-Берге. Даже не взглянув на Оливию, она уставилась в телевизор, висевший под потолком, — почти как в палате Валентины Рогалль. Шла какая-то викторина.

Оливия огляделась. Зал был предсказуемо украшен к Рождеству. Цветные салфетки с еловыми веточками, распылённые на окнах «ледяные» звёзды. Больше всего её мучил светящийся ёлочный конус у входа. Чтобы фобия не успела парализовать волю, Оливия резко отвела взгляд и пересчитала посетителей.

Их было четверо. Трое мужчин резались в карты за круглым столом. Четвёртый, в стёганой куртке, которую не снял, несмотря на жару, сидел в нише и водил пальцем по краю почти пустой пивной кружки, будто пытаясь извлечь звук.

«Что ж, кто не рискует...» — подумала Оливия, подтянула к себе барный табурет и села напротив блондинки.

— Добрый день.

— Бог в помощь.

Оливия попросила фенхелевый чай для желудка и в ответ получила такое выражение лица, словно спросила дорогу к пляжу. Сошлись на негазированной воде. Когда девушка поставила перед ней стакан, Оливия решила попытать счастья и показала распечатку с фотографией лесного дома.

— Вы не подскажете, как сюда добраться?

Барменша вскинула свежевыщипанные брови.

— А тебе зачем?

— Вы его знаете?

— Знаю? — усмехнулась она. — Его тут все знают. — И, понизив голос, спросила: — Ты из прессы?

— Нет. Нет, я… — Оливия колебалась, не сказать ли правду, но девушка вдруг понимающе улыбнулась.

— Эй, эй, эй! Да я же тебя знаю!

— Что? Не может быть. Я здесь впервые.

— Может, может. У меня феноменальная память на лица. Я видела твоё фото. В газете. Господи, да ты же знатно разворошила осиное гнездо своей статьёй про «верующие — психи».

«Господи».

Оливия закатила глаза. Невероятно. Её проклятый подкаст о религиозном фанатизме принёс ей сомнительную славу даже в этой глуши.

Блондинка одобрительно ухмыльнулась и протянула руку через стойку.

— Камилла.

Оливия машинально пожала её ладонь и назвала своё имя.

— Расследуешь дело «Календарной девушки» с религиозной точки зрения?

«Календарная девушка».

По руке Оливии пробежал зудящий холодок, будто по коже расползлась орда муравьёв. Значит, эта легенда в Рабенхаммере на слуху у каждого.

— Не совсем, — уклонилась она.

Камилла наклонилась и заговорщицки прошептала:

— Тогда ты по адресу. Я, возможно, последняя, кто видел эту бедняжку живой.

Холодок усилился.

— Вы были у неё в доме?

— С нашей «ABC-бандой», да.

— С какой ещё «ABC»?

— Ансгар, Бруно и я, Камилла. Мои дружки. Но они давно отсюда свалили. Я одна тут держу оборону. Мне бы тоже стоило уехать, хотя бы когда лаборатория, где я работала, обанкротилась. Я вообще-то зубной техник. Ну да ладно. Мы участвовали в «живом адвент-календаре». Она зажгла свечу на окне — знак, что ты приглашён. Блин, она была реально странная. Отлично помню верёвку в ванной, свисавшую с потолка. Настоящая петля. Сказала, от прежней жилички. Ну… скажем так, мы хотели ей верить. Она казалась потерянной, но не сломленной, понимаешь? Я в людях разбираюсь. Не думаю, что она собиралась себя убивать. Иначе бы выгнала нас. Но у неё была… аура. Я это чувствовала. Какая-то подоплёка, какой-то план. Она что-то затевала. — Камилла виновато пожала плечами. — Наверное, я просто пытаюсь себя успокоить. Когда потом сказали, что ночью полиции пришлось оцеплять дом, я, конечно, корила себя. Но теперь уже ничего не изменишь. Хотелось бы знать, жива ли она. Говорят, дом был пуст. Всего через несколько часов после нашего визита. И с тех пор о ней ни слуху ни духу. Ясное дело, это подогревает сплетни… Так, шеф! Сейчас, секунду, я скоро…

Перебить поток слов Камиллы удалось не Оливии, а низкому мужскому голосу, прогремевшему её имя из кухни. Держа в руке фотографию дома, барменша исчезла за распашной дверью.

Оливия ждала, пока створки перестанут качаться. Камилла не возвращалась. Прошла минута. Оливия повернулась к телевизору. Викторина закончилась. Шла реклама средства от головной боли.

«Это бы мне сейчас не помешало», — успела подумать Оливия и поперхнулась последним глотком воды.

«Да быть не может…»

Она встала.

В ролике две «подружки» наперебой расхваливали препарат. Смеялись, обнимались. Потом наряжались на вечеринку.

«Да это же…»

Оливия так впилась взглядом в экран, что мир вокруг перестал существовать. Она видела лишь двух стройных, спортивных женщин, которые теперь, хохоча, кружились на танцполе. Двойная интрижка её мужа.

— Я слышал, ты заблудилась? — раздался за спиной угрожающий бас.

«Ну да, они фитнес-тренеры. Почему бы им не сняться в рекламе?» — мелькнуло в голове, и Оливия обернулась к мужчине, сменившему Камиллу за стойкой.

— Здравствуйте… э-э… Бог в помощь, — пробормотала она, глядя на тучного мужчину лет пятидесяти, чья густая борода спорила в буйности с бровями.

— Думаю, тебе лучше уйти, — отрезал он. Его глаза сверкнули откровенной враждой, отчего по спине Оливии пробежал мороз.

Камиллы нигде не было.

— Моя сотрудница рассказала мне о твоём подкасте. Думаешь, можешь вот так ввалиться сюда и снова бередить старые раны? Веришь или нет, у нас порядочная община.

— Я и не собиралась это отрицать…

— В отличие от тебя, у нас есть ценности. Вера и обычаи, которые мы храним. Сообщество, которое мы защищаем — от таких, как ты, что приезжают сеять раздор.

Он шагнул в сторону, открыл створку в барной стойке и вышел к ней.

— Годами сюда таскались такие, как ты. Психи. Поливали нас грязью. Врали. Потом стало тихо. И так должно оставаться.

— Эй, не надо, — выдохнула Оливия.

Он уже вцепился ей в воротник куртки, грубо толкая к выходу.

— А ну быстро обратно в свою столичную дыру, из которой ты выползла!

Оливия пыталась вырваться. До двери, через которую он намеревался её вышвырнуть, оставалось несколько шагов, когда та распахнулась внутрь.

В трактир вошёл мужчина в блестящей, ярко-красной утеплённой куртке.

— Привет, Гюнтер. Что случилось? — обратился он к хозяину.

Мужчина выглядел измождённым, будто провёл бессонную ночь, решая неразрешимую проблему. От него пахло пивом, хотя он ещё ничего не заказывал. В глазах стояла тёмная печаль — та, что, по опыту Оливии, бывает лишь у людей, переживших страшный удар судьбы.

— Спасибо, что пришёл! — выдохнул хозяин; очевидно, он ему и звонил. — Она тут проблемы устраивает!

— Не устраиваю! — возразила Оливия.

— Я разберусь. Успокойся, — тихо сказал вошедший. В нём было столько властности, что хозяин ослабил хватку.

— Она писака, — бросил Гюнтер. — Расспрашивала про дом «Лесная тропа». Ты понимаешь, что это значит. Особенно ты!

Мужчины обменялись долгим, тяжёлым взглядом, а потом незнакомец произнёс фразу, от которой Оливии захотелось, чтобы хозяин всё ещё держал её сам.

— Тогда оставь её мне. Я этим займусь.

И он вывел Оливию на улицу, в холод, с хваткой куда более железной.

Глава 56.

— Отпустите меня!

Мокрый снег с дождём, хлёстко бивший в лицо, был не так неприятен, как тиски, в которые была зажата её рука. Незнакомец был примерно одного с ней роста, но заметно крепче.

— Сейчас, — произнёс он неожиданно спокойным, почти приятным голосом. — Как только они перестанут пялиться из окна.

Она попыталась обернуться, и он тут же сжал её плечо сильнее.

— Даже не думайте. Глазки вперёд. Как хорошая девочка.

Он толкал её вниз по главной улице, грубо, как мать, тащащая упрямого ребёнка. Мимо, превышая скорость, пронеслась машина. Если водитель в эту слякоть и заметил их, то наверняка принял за парочку, идущую в обнимку.

— Можете мне поверить, — продолжил он. — Гюнтер и остальные сейчас прижались носами к стеклу и ждут, что я отвезу вас в участок.

«В участок?»

— Вы полицейский? — спросила Оливия, и в груди вспыхнула надежда.

Её дыхание вырывалось белыми облачками в стылый воздух.

— Нет, лесник, — ответил он.

Лишь спустя пару секунд мужчина тихо, по-доброму хмыкнул, признавшись, что это шутка. Почти сразу они свернули на парковку гостиницы. И только здесь он наконец её отпустил.

— Простите за грубость. И да, я полицейский, но сегодня у меня выходной. Гюнтер позвонил по личному делу.

Он показал служебное удостоверение. Они стояли прямо под фонарём. На пластике было выведено: «Роман Штрахниц». Фотография совпадала. Он смахнул со лба мокрую прядь, но капюшон не надел — вероятно, под этой гигантской красной шапкой всё равно ничего не было бы слышно.

— Гюнтер, может, и старой закалки, но он прав. Вам надо исчезнуть. Сыщиков здесь не жалуют.

Она хотела объяснить, что не журналистка, но его взгляд упал на её покорёженный фургон.

— Попали в аварию?

Оливия кивнула. Воспоминание о серебристом «Фольксвагене», едва не убившем её, неприятно качнулось в животе.

— Сейчас ещё и штраф выпишете за неработающие фонари?

— Не выпишу, если вы немедленно развернётесь и поедете обратно.

Полицейский уже собрался уходить, но она его остановила.

— Что имел в виду хозяин, когда сказал, что именно вы знаете историю этого дома? «Лесной тропы»?

Штрахниц печально улыбнулся и ухитрился поставить её на место так, что это не прозвучало грубо.

— Это не ваше дело.

— Да бросьте. Я не репортёр. Я мать.

— И что это меняет?

— У моей дочери, Альмы, лейкемия. Мы отчаянно ищем донора стволовых клеток.

— Здесь? В Рабенхаммере?

Она кивнула. Её била дрожь — не столько от мерзкой погоды, сколько от самой темы.

— Это звучит безумно, но… возможно, «Календарная девушка» — мать Альмы.

Он снова рассмеялся, но смех был лишён веселья.

— Вы правы, госпожа. Звучит действительно безумно.

Оливия секунду колебалась, стоит ли выкладывать всё, и не нашла ни одной причины молчать.

— И многое указывает на то, что она сейчас направляется сюда.

Полицейский склонил голову набок, будто ему в ухо попал снег, и подозрительно прищурился.

— С чего вы взяли?

— Она сбежала из психиатрической клиники, оставив прощальное письмо. Написала, что хочет вернуться туда, где одиннадцать лет назад уже чуть не умерла.

— Зачем?

— Убивать.

Штрахниц широко распахнул глаза.

— Кого?

Оливия пожала плечами.

— Может, надеется встретить того, кто тогда её чуть не убил. Или ту.

— Что значит «ту»?

— В медицинской карте она утверждала, что её пытала женщина по имени Андреа. По поручению некой Стеллы.

— Женщина? — Штрахниц усмехнулся. — И каким образом эта женщина поможет вам найти донора для дочери?

Справедливый вопрос. Он был не просто полицейским — он был умён.

— Никаким, — признала Оливия. — Я надеюсь встретиться с Валентиной и спросить, кто отец её ребёнка.

— Кто ещё такая Валентина? — Штрахниц тяжело вздохнул. Он посмотрел на ключи в руке, потом на свой BMW, в котором, очевидно, хотел бы сейчас оказаться куда больше, чем стоять здесь.

— Валентина Рогалль. Так зовут «Календарную девушку».

Штрахниц провёл рукой по волосам, уже промокшим насквозь.

— Это полная чушь. «Календарная девушка» — это легенда.

— Никакая не легенда. Она существует. Одиннадцать лет назад она была в доме на «Лесной тропе» здесь, в Рабенхаммере, а последние годы провела в клинике «Парк» в…

— ЗАКРОЙТЕ РОТ! Я НЕ ХОЧУ ЭТОГО СЛЫШАТЬ!

Его яростный рёв ударил Оливию с такой силой, что она на миг забыла, как дышать.

Он поднял руку, тяжело втянул воздух.

— Простите… Прошу прощения.

Всё ещё взвинченный и смущённый, он отвернулся, открыл машину брелоком. Распахнул дверь, но всё же снова посмотрел на Оливию.

— Извините, правда. Я не хотел на вас кричать. Вы слышали Гюнтера. Я ношу это в себе одиннадцать лет. Это разрушило мою жизнь.

— Подождите.

Оливия шагнула ближе. Снежная морось утяжелила волосы, и этот холод на голове странным образом принёс облегчение, немного остудив боль. А может, это был адреналин: она снова чувствовала, что напала на след.

— Я не репортёр. Никто не узнает о том, что я услышу здесь сегодня.

Она подошла ещё ближе, заглянула Штрахницу прямо в глаза. И увидела человека, которому отчаянно нужно было выговориться, но который изо всех сил боролся с собой, боясь совершить непоправимую ошибку. Ей было это знакомо. В этом полицейском что-то кипело, и он искал выход. Возможно, он и сам когда-то проходил терапию, знал, какая битва идёт внутри, и уже чувствовал спасительное облегчение от разговора. Но он был слишком умён и опытен, чтобы открываться первой встречной. Ей нужно было подкрепить его эмоциональное желание рациональным доводом, надавить на его долг.

— Пожалуйста. Речь о моей дочери. О её жизни. Вы должны мне помочь.

Он выдохнул, посмотрел поверх её головы в пустоту и несколько раз ударил ладонью по крыше своей машины.

— Чёрт… почему именно я дежурил, когда поступил тот «пицца-звонок»?

— Пицца? — переспросила Оливия.