— Я хотела бы навестить свою крестную тетю, — сказала Оливия.

Она слегка качнула букетом, и один тюльпан, сорвавшись, закружился в медленном танце и опал на безупречно чистый пол.

Охранник окинул ее тем же скучающим взглядом, каким секунду назад изучал объявления на eBay.

— Сожалею, — произнес он без тени сочувствия, даже не потрудившись встать. — Посещения запрещены.

Значит, он подтвердил: в палате женщина.

— С каких это пор? Я прихожу к ней каждый месяц. Что здесь творится? Почему мою тетю вдруг стерегут, как преступницу?

В ответ — лишь едва заметное пожатие плечами. Выжать из мистера «Секура» что-то еще казалось невозможным.

Оливия краем глаза заметила, как Элиас нервно оглядывается. Коридор был все еще пуст, но дальше, у лестницы, откуда доносился звон чашек и приглушенный смех, наверняка находилась комната отдыха для персонала. В любой момент оттуда мог выйти кто-то, кто проявит к ним куда больше интереса, чем этот сонный цербер. Кто-то, кому она уже не сможет солгать, что «часто» навещает пациентку из 1113-й.

— Послушайте. Мне нужна всего минута. Просто увидеть ее. Можете обыскать меня, если боитесь, что я пронесу оружие.

Она вскинула руки, словно на досмотре в аэропорту.

Мужчина отрицательно качнул головой.

— Не положено. У меня приказ никого не впускать.

— Не верю! — упрямо встрял Элиас. — Когда приходят медсестры или уборщицы, вы же их пропускаете!

Охранник вздохнул с таким видом, будто объяснял очевидные вещи умственно отсталым. Не удостоив их ответом, он снова поднес телефон к лицу.

— Пожалуйста! — Оливия мягко коснулась его руки.

Он отпрянул, словно его ударило током.

— Никогда. Больше. Меня. Не трогайте! — прошипел он, выставив перед собой телефон, как священник — распятие перед нечистой силой. — Еще одно движение, и я вызову подкрепление. Вас выведут отсюда силой.

Они с Элиасом синхронно отступили. Оливия подняла раскрытые ладони в знак примирения.

— Простите. Я не хотела. Правда, простите. Можно один-единственный вопрос, и мы уйдем?

— Нет!

— А когда ждать? — не отступала она.

— Чего? — он посмотрел на нее, как на назойливую муху, от которой никак не отмахнуться.

— Пополнения. Вы ведь скоро станете отцом, верно?

Метаморфоза была поразительной. Оливию вновь восхитило, как преображается человеческое лицо, стоит лишь нажать на нужную болевую точку. Опытные продавцы интуитивно знали то, что поведенческие психологи доказывали в десятках исследований: чтобы заставить человека сделать то, чего он делать не должен, нужно найти его эмоциональный триггер.

Этот унылый, низкооплачиваемый пост был ему безразличен. Но семья — никогда.

— Откуда вы… — он опустил взгляд на телефон, который мгновение назад служил ему щитом. В его глазах впервые мелькнуло нечто, похожее на улыбку. На экране было открыто объявление о продаже детского автокресла.

— Мэри на двадцать третьей неделе, — сказал он с гордостью, которая почти не уступала той, что испытала Оливия, найдя к нему подход.

— Уже выбрали имя?

— Пока не решили, Фриц или Фридрих.

— Красивые имена, — улыбнулась Оливия. — А детскую уже обустроили?

Он устало хмыкнул.

— Если бы.

Догадаться было нетрудно. На берлинском рынке охранные фирмы отчаянно демпинговали, вырывая друг у друга контракты. При нынешних ценах на детские товары мистеру «Секура» пришлось бы просидеть на этом стуле месяц, чтобы заработать на одну только коляску.

— У меня есть идея, — сказала Оливия. — Вы не могли бы присмотреть за этим?

Она протянула ему свой кошелек.

И Элиас, и охранник уставились на нее с одинаковым недоверием.

— Только пока я буду у крестной. Там ровно четыреста евро, — сказала она и, демонстративно раскрыв бумажник, показала ему четыре свежие купюры, после чего защелкнула его. — Я надеюсь, что ничего не пропадет.

Глава 49.

Он колебался недолго. Оливия узнала эту реакцию по психологическому эксперименту, который однажды проводила на своем семинаре. Она спросила студентов, готовы ли они отрубить руку соседу по парте, если это спасет жизнь незнакомцу на другом конце света.

Конечно, нашлись шутники, обсуждавшие, какую сумму стоило бы потребовать «в придачу». Но когда вопрос был поставлен ребром, никто публично не признался в готовности покалечить знакомого ради абстрактного блага.

Тогда Оливия изменила условия.

«А теперь представьте самого близкого вам человека. Мать, отца, партнера, ребенка. Представьте, что он обречен. Но я даю вам стопроцентную гарантию, что он выживет, если вы искалечите вашего соседа. Кто из вас сделает это?»

После недолгого молчания в аудитории не осталось ни одной опущенной руки.

Когда речь заходила о своей стае, о собственной крови, цель почти всегда оправдывала средства. Люди совершали поступки, о которых точно знали: это неправильно, несправедливо, незаконно. И те, кто был связан с чужими людьми лишь служебным долгом, а не моралью, с легкостью нарушали правила ради выгоды для своих. Как мистер «Секура».

— Пять минут. Не больше. И этот птенец остается здесь, — бросил он, ткнув пальцем в сторону Элиаса, и захлопнул за Оливией дверь.

И вот она здесь.

Обстановка палаты была удручающе стандартной: кровать с металлической дугой над изголовьем, прикроватный столик на колесиках, вмонтированный в стену телевизор, шкафы цвета охры.

Оливия шагнула вглубь комнаты, невольно морща нос. Пахло остывшим завтраком и гелем для душа. Палата была крошечной, и одного взгляда хватило, чтобы понять: она пуста. Регулируемая кровать с ортопедическим матрасом была нетронута, как и черная инвалидная коляска у окна.

— Здравствуйте… вы меня слышите? — все же спросила она в пустоту, услышав шум воды за дверью ванной слева. Видимо, пациентка была в состоянии принимать душ самостоятельно.

Оливия поставила увядший букет в пустую вазу и взяла с тумбочки фоторамку.

На снимке, очевидно, была хозяйка палаты, запечатленная в той самой инвалидной коляске у того самого окна. Фотография была странной, почти жестокой в своей откровенности. Состояние женщины, снятой в профиль, казалось таким же безнадежным, как и серый пейзаж за стеклом.

Ее волосы были того же выцветшего, мышиного оттенка, что и бетонная стена соседнего здания. Глаза — мутные, как зимнее небо над Берлином.

Возраст угадать было невозможно. Старческие пятна на руках, иссохший скелет, проступавший сквозь тонкую ночную рубашку, говорили о глубокой старости. Или же болезнь состарила ее преждевременно, превратив в руину, как это делают наркотики.

Оливия вернула рамку на место. Ее взгляд упал на смятую постель. У изножья кровати в специальном держателе был закреплен планшет с медицинской картой.

В верхней строке она прочла имя:

Валентина Рогалль.

— Кто ты? — прошептала Оливия, снова взглянув на фотографию.

Та самая «Календарная девушка»?

Мать Альмы?

Она вытащила карту и впилась глазами в текст.

Уже после первых строк на глаза навернулись слезы.

Она достигла цели. Почти. Все указывало на это: намеки в деле об усыновлении, полуфразы доктора Рота. Женщина, принимавшая душ, почти наверняка была матерью Альмы. Та самая «Календарная девушка». Но сокрушительная истина, открывшаяся ей, была в другом: это больше не имело никакого значения. Абсолютно.

Безнадежно.

Ей хотелось швырнуть этот планшет в окно. Она за считанные часы нашла биологическую мать Альмы — и все равно потерпела полное, сокрушительное поражение.

Ничего! Ни единого шанса!

Чертова, проклятая насмешка судьбы.

Даже у здоровых родителей шанс на генетическую совместимость с ребенком невысок. А эта женщина была антиподом здоровья. Одного взгляда на таблетницу на тумбочке было достаточно: семь отделений, забитых разноцветными пилюлями. Среди них Оливия узнала галоперидол и пароксетин, упомянутые в карте. Конечно, она догадывалась, что пациентку психиатрической клиники пичкают мощным коктейлем препаратов. Но одно дело — предполагать, и совсем другое — видеть это своими глазами.

Проклятье.

Оливия беззвучно плакала. Об Альме. Об упущенной возможности.

О моей маленькой девочке, обреченной на смерть!

Потому что Валентина Рогалль, даже если и была когда-то совместима, больше не годилась в доноры. Годы приема антидепрессантов и нейролептиков необратимо изменили состав ее крови. Ни один гематолог в мире не взялся бы за такую трансплантацию.

Оливия разрывалась между желанием немедленно уйти, чтобы не столкнуться с матерью Альмы, и странным оцепенением. И тут ее взгляд упал на подушку. В отличие от остальной постели, она была аккуратно взбита и лежала точно по центру. А на ней — сложенный вдвое лист бумаги. Письмо, написанное от руки.

Подчиняясь внезапному импульсу, Оливия взяла его… и по мере чтения ощущала, как по спине расползается ледяной ужас.

Дорогой доктор Рот!

От всего сердца благодарю вас за все, что вы для меня сделали. С тех пор как меня перевели в вашу клинику, я добилась невероятного прогресса. Я могу сама одеваться, дольше гулять, и лекарства больше не превращают меня в овощ. К сожалению, хочется добавить.

Вы выдающийся психиатр. Вы желали мне только добра. И все же вы совершили ошибку, переведя меня из закрытого отделения и даровав мне эти привилегии. Я по-прежнему одержима фантазиями о насилии. Жаждой убийства. Ваше лечение ничего не изменило. Мне жаль. Я слишком долго бездействовала, позволяя времени утекать сквозь пальцы. Но вид этого нелепого надзирателя у моей двери прозвучал для меня как набат, как сигнал к пробуждению.

Я больше не могу ждать. Я отправляюсь туда, где одиннадцать лет назад едва не погибла. И где сегодня, я надеюсь, мне наконец удастся убить причину моей искалеченной жизни.

Прощайте.

Валентина Рогалль

Глава 50.

Боже мой.

Оливия уронила письмо. Воздух словно выкачали из ее легких. На мгновение ей показалось, что она задыхается в этой крошечной комнате; инстинкт кричал — беги, — но тело сковал парализующий ужас осознания: она проигрывает самое важное состязание в своей жизни.

Как я могла быть такой слепой?

Рот подал ей все на блюдечке с голубой каемочкой.

«Что же стало решающим, почему она отдала ребенка?»

«Вы знаете ответ. Вы же исследовали это, госпожа Раух».

Сколько раз на лекциях она вдалбливала студентам: откажитесь от черно-белого мышления, от примитивных штампов «бедная жертва — злой преступник».

Почти каждый преступник когда-то был жертвой. И в каждой жертве дремлет потенциальный преступник. Как в Валентине Рогалль. Возможно, отдав ребенка, она разорвала порочный круг, защитила дитя от самой себя. Но ее собственная жажда причинять боль никуда не делась.

С содроганием Оливия поняла: она ошиблась во всем. Охранник у двери был нужен не для того, чтобы защищать Валентину. А для того, чтобы не дать ей выйти и начать убивать своих мучителей.

Стеллу. Или Андреа.

Или — если он вообще существовал — того, кто ее изнасиловал.

Отца Альмы.

Резким, рваным движением Оливия сорвалась с места, бросилась к ванной и распахнула дверь, уже зная, что увидит. Пустую душевую кабину, окутанную клубами пара.

Валентина Рогалль исчезла.

— Спасибо, — сказала Оливия несколько минут спустя, когда мистер «Секура», заговорщически подмигнув, вернул ей кошелек. Она прикрыла за собой дверь палаты 1113.

— Моя тетя очень устала после душа, прилегла. Просила какое-то время ее не беспокоить, — бросила она на прощание, отчаянно молясь, чтобы голос не дрогнул. Любой, кто знал ее хорошо, услышал бы в нем предательскую фальшь.

Наружу. Прочь отсюда.

Оливия заставила себя идти, а не бежать по коридору. Лишь завернув за угол и убедившись, что охранник ее не видит, она ускорила шаг и, задыхаясь, почти влетела в лифтовый холл. И там заметила две вещи.

Во-первых, она все еще судорожно сжимала в руке прощальное письмо Валентины Рогалль.

А во-вторых, Элиаса нигде не было.

Глава 51.

Тогда. Дом «Лесная тропа».

Валентина Рогалль.

На этот раз было по-другому. Валентине потребовалось больше времени, чтобы вырваться из липких щупалец беспамятства. Она чувствовала, как ее тело и разум барахтаются в вязкой паутине, пытаясь обрести себя.

Она не помнила, как снова отключилась, но затылок горел, словно после солнечного ожога. Дотронувшись до кожи, она нащупала два крошечных бугорка, похожих на укус клеща. На одном уже запеклась кровь. Она сковырнула корочку и тут же все поняла.

Электрошокер. Ее уже били им однажды, у двери номер шесть. Память вернулась: Андреа нужно было время, чтобы подумать. Придумать, как убить ее так, чтобы полиция ни о чем не догадалась.

Который час?

Она прищурилась, глядя в сад через панорамные окна. Непроглядная тьма. В это время года это могло быть что угодно — ранний вечер или глубокая ночь. Только не рассвет.

За спиной звякнуло стекло. Валентина обернулась — медленно, с трудом, потому что все тело еще гудело после разряда.

Паук, державший ее в плену, сидел на корточках перед открытой топкой камина. Валентина уловила странный запах, похожий на лакрицу — анис, фенхель и что-то резиновое, как от велосипедных шин. В руке Андреа была зеленая бутылка абсента; она поливала им поленья, на которых…

О нет. Нет, какой ужас…

Валентина зажала рот ладонью, чувствуя, как к горлу подступает горькая желчь. Ее затошнило, когда она поняла, чтó именно Андреа собирается сжечь.

Палец Оле лежал на самом верху, аккуратно, словно палочка в игре микадо.

— Прекрати! — прохрипела Валентина.

Андреа резко обернулась.

— О, очнулась. Прости за грубость. Но мне нужно было тебя вырубить, чтобы спокойно все обдумать. Связывать — слишком хлопотно. А эта штука, к счастью, была с собой.

Паук вытащила из кармана брюк небольшой, но, очевидно, крайне эффективный электрошокер.