— Если я тебя убью, судмедэксперты это докажут. Найдут связь, найдут мотив. Значит, мне конец. Лучше всего — самоубийство. Официально у тебя за плечами аборт, гости «живого адвент-календаря» уже видели верёвку, которую ты завязала. Хм… подходит. Я только не знаю, как заставить тебя сделать это так, чтобы не нашли следов чужого вмешательства. Но я уверена — скоро что-нибудь придумаю.

Она задумчиво почесала висок стволом пистолета.

— Ах да, кстати! — Андреа веером разложила в руке все карточки из её футляра. — Тут, я вижу, двадцать четыре штуки. Если я правильно помню, мама тогда заставила вас пройти только через двадцать три двери. Двадцать четвёртая была для прихода Спасителя.

Валентина покачала головой.

— Нет, ты ошибаешься. Мне пришлось открыть и дверь номер двадцать четыре.

Самую страшную из всех.

— Да что ты… Теперь мне жутко интересно. Меня же тогда там не было! Что случилось за ней?

Валентина содрогнулась, едва сдержав слёзы: воспоминание было слишком чудовищным, чтобы облечь его в слова.

Глава 46.

Лоббесхорн. Лето после двери № 23.

Валентина Рогалль.

— Почему? — спросила Валентина и впервые с тех пор, как сегодня утром директриса пансиона постучала в её дверь, решилась взглянуть Стелле Гроссмут прямо в глаза.

Начальница была в платье, губы накрашены в тон ярко-красной помадой, а седые волосы, похоже, после долгой и кропотливой укладки были собраны во внушительную высокую причёску. От неё пахло свежими цветочными духами — так, словно она ехала на свидание, а не сопровождала Валентину на такси в неизвестность.

— Почему — что, дитя моё?

— Почему вы сделали это с нами?

— О чём ты говоришь?

— Вы прекрасно знаете. Я о двадцати трёх дверях.

Двадцать четвёртой дверцы не было.

«Покаянные задания», придуманные Стеллой и контролируемые Андреа, закончились через двадцать три дня — за сутки до Рождества.

Верёвкой.

Она висела за последней дверью: канат, завязанный в петлю палача и перекинутый через потолочную балку.

«О, виселица! Страшный крест!

Один из вас взойдёт на пост.

Кто обречён на скорбный жест?

Кто примет свой последний тост?

Кто смело время исчислит?

Три кратких мига — срок решён.

И вот уж смерть к нему спешит,

И рок исполнится, как сон».

Знай они, что это последняя пытка, по крайней мере на время, Оле и Валентина, возможно, отказались бы. Но они думали, что будет ещё одна дверь. А вчерашняя порция воды была до смешного жалкой. Ещё двадцать четыре часа жажды они бы не вынесли. Тогда уж — лучше сразу петля.

Оле после короткого спора пожертвовал собой. Как и всегда — чтобы защитить ту, которую любил.

Это он надел петлю на шею. А она начала считать. Сто восемьдесят секунд. Только через три минуты ей разрешили снять его и вернуть к жизни. К счастью, у неё получилось — но Оле уже никогда не стал прежним. Она заставила его сердце снова биться, его лёгкие — снова дышать. Но искра, питавшая в нём радость, угасла навсегда. Оле было семнадцать, когда он перестал смеяться.

— Я всё ещё не понимаю, о чём ты, — повторила директриса на заднем сиденье рядом с Валентиной. Говорила она, как всегда, тихо — на этот раз, вероятно, ещё и потому, что опасалась ушей таксиста.

— Почему мы с Оле должны были мучить друг друга?

— А, это… — беззаботно бросила Стелла, будто Валентина спросила, почему по пятницам в столовой подают рыбу. Она ничего не отрицала — напротив, подтвердила пытки, добавив:

— Разве я не объяснила вам это в первый же день, у себя в кабинете?

Стелла положила руку на туго округлившийся живот Валентины. Даже раскалённый утюг не причинил бы большего дискомфорта.

— Я нашла коробку с лекарством. Таблетку «после».

«После нашей ночи любви в спортзале».

Господи, это было всего несколько месяцев назад, а казалось, прошла половина жизни. Тогда им с Оле едва исполнилось шестнадцать. Теперь они были похожи на сломленную старую пару.

— Да, но «после» ведь не сработало, — сказала Валентина. Из правого глаза скатилась слеза.

— К счастью. Если бы вам удалось убить ребёнка, ваше покаяние было бы куда страшнее.

«Ещё страшнее?»

Валентина сомневалась, что это возможно — разве что один из них или даже оба должны были бы погибнуть.

«Или мы все трое».

Она оттолкнула руку Стеллы от живота. С седьмого месяца скрывать беременность не удавалось даже за самыми широкими платьями; с тех пор это стало главной школьной темой. Но, похоже, до её отца слухи так и не дошли. Да и как? Они общались только по телефону — после повышения он почти не бывал дома и постоянно мотался по командировкам.

Валентина погладила живот круговыми движениями, цепляясь за это успокаивающее чувство. В первые недели «календаря покаяния» она проклинала ребёнка, которого носила. Но потом поняла: это крошечное существо виновато меньше всех в том ужасе, который ей пришлось пережить. Виновата была только Стелла — в своём безумии, не имеющем, впрочем, ничего общего с религией. Наоборот, её теории и поступки были кощунственной пощёчиной всем верующим. И как только Валентина это осознала, в ней вырос новый страх — что ежедневные мучения могут навредить нерождённому. Поэтому, когда только было возможно, Оле брал на себя большую часть заданий.

— Где мы? — Валентина посмотрела в окно. Узкая улочка в городке покрупнее, примерно в двадцати пяти минутах езды от Лоббесхорна.

Солнце било в боковое стекло, слепя глаза. Валентина потела — не только из-за жары, но и из-за своего состояния. В последние дни её выбивало из сил даже простое завязывание шнурков.

Вдруг водитель, который какое-то время напряжённо выискивал номера домов, остановился.

Стелла протянула вперёд купюру в сто евро, получила сдачу, квитанцию и вышла.

— Прелестно, — сказала она и потянулась, сцепив руки за головой, будто после многочасовой поездки. Затем жестом велела Валентине следовать за ней — к дому на другой стороне улицы.

— Куда вы меня привезли? — спросила Валентина.

Она подняла взгляд на здание — и похолодела. День стоял дивный, летний, но этот доходный дом выглядел так, словно внутри него царила вечная, лютая зима. Серый, в оспинах потрескавшейся штукатурки, с перекошенными ставнями, он был единственным неотремонтированным зданием на улице. У входа — ни фамилии, ни вывески, ничего.

Горло Валентины сжало. Ладони вспотели. Страх вспыхнул в ней, как огонь в камине от порыва сквозняка.

«Только не это… нет!»

Она надеялась, что её наконец-то отвезут к гинекологу. Девятый месяц, а за всю беременность — ни одного УЗИ. Ни осмотров, ни анализов — ничего.

— Идём!

К деревянной входной двери вела короткая, стоптанная лестница. По слоям облупившейся краски было видно, что её перекрашивали как минимум четырежды. Стелла поднялась и нажала на звонок.

Как в баре, в дверь было врезано окошко, но оно было закрыто и не открылось даже после нескольких звонков.

К сожалению.

Валентине хотелось разбить его голыми руками. Сорвать с петель — и ударить Стеллу по голове. Раз. Другой. Пока та хотя бы не потеряет сознание, а Валентина не сможет убежать. Даже со своим огромным животом и опухшими ногами, превращавшими её в легкую добычу.

Но, конечно, она не сделала ничего подобного. Она лишь продолжала, словно загипнотизированная, смотреть на дверь.

На задвижку смотрового окошка.

И на то, что было нацарапано на ней мелом.

Число.

«24»

И тогда перед ней распахнулась последняя дверь извращённого адвент-календаря Стеллы.

Глава 47.

Сегодня. Оливия Раух.

— Одиннадцатое отделение?

— Да.

— Доктор Рот так и не сказал ничего конкретнее? — спросил Элиас.

Створки лифта в клинике «Парк» с шипением разошлись, выпуская их в стерильный больничный коридор, пропитанный едким запахом цитрусового дезинфектора.

Оливия лишь пожала плечами. С одной стороны, Рот и так сообщил больше, чем смел. Но что ей делать с этим расплывчатым указанием посреди лабиринта палат и кабинетов?

Согласно плану клиники, в одиннадцатом крыле располагались неврология и психотерапевтическое отделение. Без номера палаты это было все равно что искать иголку в стоге сена. Беспомощный, увядающий букетик из придорожного магазина, который Рот сунул ей в руки, казался насмешкой.

— И что теперь? — голос Элиаса вырвал ее из раздумий.

Коридор сворачивал под прямым углом. В отличие от тяжелого стука ее зимних ботинок, пластиковые кроксы Элиаса скользили по линолеуму без единого звука, словно он был призраком.

— Я… — «…понятия не имею», — готово было сорваться с языка, но в этот миг ледяное озарение пронзило ее насквозь. Она знала. Она точно знала, где мать Альмы.

— Понимаю. Теперь я все понимаю, — глухо пробормотала Оливия. Холодный пот выступил на лбу, хотя открытые фрамуги под потолком создавали пронизывающий сквозняк, гулявший по коридору.

— Что вы понимаете? — переспросил Элиас и тут же осекся. — Ох…

Они сделали еще несколько шагов, и теперь он тоже это увидел. В десяти метрах от них, на жестком металлическом стуле, сидел охранник. Форма частной службы безопасности, скучающий взгляд, впившийся в экран смартфона.

— Вы думаете, это?..

Оливия кивнула. Что же еще? Ни о какой случайности не могло быть и речи.

Рот нашел способ указать ей путь, формально не нарушив врачебной тайны. Он был уверен: она сумеет сложить два и два. Кто бы ни находился за этой дверью, ему требовалась личная охрана.

«Если я назову вам имя, я поставлю под угрозу ее жизнь», — эхом пронеслись в памяти вчерашние слова Валленфельса.

Черт. Что теперь?

Оливия схватила Элиаса за рукав и потянула обратно за угол, в мертвую зону. Ее взгляд зацепился за дверь с табличкой «Facility Management». (Управление объектом). Как она и предполагала, за солидным названием скрывалась обычная каморка уборщицы: стеллажи до потолка были заставлены рулонами туалетной бумаги, канистрами с бытовой химией, тряпками и мусорными мешками.

— Думаете, он сидит у нужной нам палаты?

— Вне всяких сомнений.

— Но почему ее охраняют?

— Я рассказывала тебе о «Календарной девушке»? — спросила Оливия, лихорадочно пытаясь вспомнить, затрагивали ли они эту тему в безумной гонке последних часов. Кажется, она упомянула лишь лейкоз Альмы и отчаянные поиски ее биологических родителей.

— «Календарной девушке»? — Элиас смотрел на нее с полным непониманием.

— Городская легенда. О девушке, с которой одиннадцать лет назад произошло нечто чудовищное в лесном доме во Франконии. — Оливия на одном дыхании выпалила все, что знала: про живой адвент-календарь, превращенный психопатом в орудие пытки. — Двадцать четыре двери, которые она должна была открыть в ту ночь. Двадцать четыре увечья. Если хоть малая часть этой истории — правда, она пережила ад на земле. А через несколько месяцев родила ребенка и немедленно отдала его.

— Это реальность или просто жуткая байка?

— Главврач только что косвенно подтвердил: не байка. «Календарная девушка» существует. И, похоже, она лежит прямо здесь.

Элиас тихо присвистнул сквозь зубы.

— Жесть. И все же: зачем охранять биологическую мать Альмы?

— Вопрос нужно ставить иначе: от кого этот ребенок?

— Вы хотите сказать…

— Именно. Двадцать четыре двери. Двадцать четыре травмы. Двадцать четыре изощренных издевательства. А что, если за одной из них скрывалось изнасилование?

Кем бы он ни был…

В деле об усыновлении фигурировали только Стелла и Андреа. Две женщины. Но что, если для одной из пыток они наняли мужчину?

— Тогда отец Альмы…

Психопат. Садист. Насильник.

Оливия не осмелилась произнести эти слова вслух, но они молотом стучали в висках. Эта версия объясняла все.

— Альма была зачата в ночь немыслимого ужаса. Ночь, которую ее мать не должна была пережить. Может, ей удалось сбежать. Может, преступника что-то спугнуло. Но он явно не считал свое дело завершенным.

— И поэтому, по-вашему, у палаты сидит охранник? На случай, если убийца вернется, чтобы закончить начатое?

Или чтобы добраться до Альмы. Эта мысль обожгла Оливию холодом. Если Альма — ребенок насильника, он ни за что не станет донором. Наоборот, ему выгоднее, чтобы она исчезла — живое ДНК-доказательство его преступления. Это объясняло и то, почему «Календарная девушка» так спешно отказалась от младенца. Если убийца найдет ее, пусть хотя бы дитя будет в безопасности.

— Звучит логично, — произнес Элиас так тихо, словно прочел ее мысли. — Но не слишком ли много времени прошло?

Оливия кивнула. Возражение было справедливым.

Невозможно, чтобы ее охраняли одиннадцать лет без перерыва. Куда вероятнее, что именно ее запрос в ведомство по делам молодежи поднял такую бурю, что клиника сочла нужным выставить охрану только сейчас. Перед глазами вспыхнула бойня в доме Валленфельса, а затем — несущийся на нее фургон на поле под Гроссбереном. Она разбудила призраков прошлого. И, возможно, сама того не желая, навлекла беду.

— А что, если вы ошибаетесь? Мы строим одну дикую гипотезу на другой, — сказал Элиас.

Оливия снова кивнула.

— Есть только один способ это проверить. Мне нужно пройти мимо этого парня. И войти в ту палату.

Глава 48.

Ее план, если это можно было так назвать, целиком и полностью полагался на профессиональную интуицию — тонкое чутье психолога. Иными словами, у нее не было никакого плана.

Они с Элиасом шагали в ногу. Охранник оторвал взгляд от телефона лишь в тот момент, когда они замерли прямо перед ним, блокируя проход к двери палаты 1113.

— Могу я вам помочь? — в его голосе звучала профессиональная, ледяная вежливость.

Густая борода не могла скрыть очевидного: он был едва ли старше Элиаса, лет двадцати пяти, не больше. Серые фланелевые брюки, светло-голубая рубашка под темным пиджаком, на лацкане которого было аккуратно вышито название фирмы: «Секура».