Валентина подняла руки, проверяя, не скованы ли они невидимыми путами, но они двигались свободно. Запястья лишь слегка онемели, и она принялась их растирать.

— Мне правда очень жаль!

— Прекрати свои игры, — отрезала Валентина.

— Вот именно об этом я и говорю, — отозвалась Андреа и потёрла шею там, где верёвка оставила красные борозды. — Глупо вышло, не сдержалась — хотела тебя смутить. Извини, это была просто шутка. Но да, ты права: дальше — никаких игр. Клянусь, больше не буду набрасывать себе на шею петлю и швыряться оружием. С этого момента мы ко всему подойдём куда серьёзнее.

— Чего ты хочешь?

— Прежде всего — выиграть время. Я, видишь ли, ещё не знаю, как нам быть дальше. В отличие от тебя, у меня нет плана.

Валентина моргнула, словно ей в глаз попала соринка.

— Но, как я уже сказала, пока я не решу, что с тобой делать, могу использовать это время, чтобы извиниться.

— За что? — она всё-таки решилась повысить голос. — Ты столько всего натворила, что на исповедь тебе понадобились бы годы.

— По-моему, ты преувеличиваешь.

— Преувеличиваю? — Валентина выдавила сухой смешок. — Ты больная. Извращённая садистка. Тебе нравилось мучить нас, когда мы были детьми. Я не знаю, что появилось раньше: твой религиозный бред, который толкал тебя на преступления, или ты уже потом попыталась оправдать свои деяния больной верой?

— Ошибаешься.

Диван скрипнул: Андреа переместила вес тела и наклонилась к ней.

— Во-первых, я не религиозная фанатичка. Я не Стелла. Вот она верила во всю эту чушь — непорочное зачатие, воскрешение, превращение воды в вино и чёрт знает во что ещё. Это у неё от отца. Типичный громила — что дома, что в пивной. Нарцисс, будто сошедший со страниц учебника для закрытых психлечебниц. Снаружи — респектабельный академик. Внутри — гниль, как у рыбы, которую на солнце доедают личинки. Подонок. Это он придумал календарь покаяния и опробовал его на собственной дочери.

Голос Андреа изменился — стал ниже, грубее.

«Эти ваши размякшие адвент-календари лишены всякого смысла, Стелла. Спаситель родился, чтобы нас спасти. Но того, кого каждый день одаривают, спасать не надо. Если ты хочешь по-настоящему подготовиться к рождению Иисуса Христа, ты должна страдать двадцать четыре дня — до самого Сочельника. А не получать шоколадки и пряники».

Андреа откашлялась, возвращаясь к своей обычной манере речи.

— Потом Стелла подхватила эту дурь. Регулярно на Пасху ездила в Рим — всё надеялась получить аудиенцию у Папы. Она даже была уверена, что в её жилах течёт итальянская кровь, хотя на самом деле у неё польские корни. Может, надышалась ладаном в своих поездках — не знаю.

Валентина с презрением постучала пальцем по лбу.

— А у тебя какая отговорка? Сейчас тоже начнёшь плакаться в жилетку про своё «ужасное детство»?

— Ни в коем случае. Я никогда не стану выпрашивать смягчающих обстоятельств, — ответила Андреа и цокнула языком. — Да, меня тоже били, когда я была маленькой. Но я не стану превращать это в оправдание. Я не верю, что зло — это эстафетная палочка, которую передают из поколения в поколение. Тогда его можно было бы отследить до самого зарождения человечества — до первичного взрыва ужаса. Это противоречит теории вероятности. Не могли же все мои предки быть громилами, убийцами и психопатами — такими, как я сегодня.

Андреа рассмеялась, заметив выражение лица Валентины.

— Вижу, ты удивлена, что я это признаю. Но да: у меня психическое расстройство. Тут ты права, я извращенка. Я прекрасно понимаю, что то, что мы делали с вами тогда в школе, было больным. Хотя… — Андреа потянулась к своей чашке, и Валентина успела заметить, как в складке дивана мелькнул ствол пистолета, — я ведь никогда не распускала руки. Ни единого удара. Я даже не кричала на вас. Я просто ждала за дверью и вручала конверты.

— «Просто»? Ты нас шантажировала.

Только когда «календарное задание» было выполнено, ей и Оле разрешалось сходить в туалет, поесть и попить. У двери номер семнадцать они отказались — и лишения едва не довели их до безумия.

— Что ж, я понимаю твою злость. Но тогда я, по сути, была такой же жертвой, как и ты. Мне бы Стелла тоже перекрыла еду, если бы я не выполнила свою часть.

— Это ничего не оправдывает! — выкрикнула Валентина.

— Так я о том и говорю, — ответила Андреа. — Это признание не делает меня лучше. Исполнитель — такой же преступник, как и тот, кто всё затеял. Может, даже хуже. Без таких, как я, диктатуры невозможны. Кабинетные преступники вроде Стеллы редко пачкают руки.

Валентина, не глядя на Андреа, уставилась в окно на задний двор. Единственный холодный огонёк — уличный фонарь соседей — горел, как одинокая звезда.

— Чего ты от меня хочешь? — спросила она.

— Эмпатии.

— Ты ненормальная.

Андреа рассмеялась.

— Это я уже признала, да. Но, возможно, ты не знаешь истинного значения этого слова. Большинство путает эмпатию с состраданием, хотя это всего лишь способность понимать чужие чувства.

— Я понимаю, но…

— Прекрасно. Значит, ты знаешь: я не требую от тебя оправдания. Я хочу лишь, чтобы ты смогла поставить себя на моё место. Как профайлер — на место убийцы, как психиатр — на место душевнобольного. Ты не должна одобрять мои поступки, но должна их понять.

— И зачем тебе это?

— Для услады моей похоти, — сказала Андреа, лениво облизнув верхнюю губу. В её голосе прозвучала такая странная отстранённость, что, Валентина была уверена, любой психиатр диагностировал бы тяжёлое расстройство личности, основываясь лишь на этом безучастном тоне.

— Да, больная, знаю, Валентина. Понятия не имею почему. Но убивать человека, зная, что он тебя понимает, зная, что ему известны твои мотивы… это доставляет мне несравненно большее удовольствие.

Глава 45.

Позади Валентины с тихим шорохом осел прогоревший штабель дров в камине. Она даже не обернулась: страх упустить Андреа из виду был слишком велик. И всё же ей приходилось признать: в том, что та несла, в этих сбивчивых, безумных теориях была какая-то болезненная, притягательная сила.

— Лично я считаю всё, что связано с религией, чушью, которую люди выдумывают, лишь бы не сломаться от мысли, что наше существование бессмысленно и после смерти мы не попадём ни в рай, ни в ад, а просто уйдём в ничто.

Валентина сглотнула, поймав себя на том, что взвешивает, кто страшнее: безумец, павший жертвой заблуждений, или безумный атеист.

— Хочешь узнать, во что верю я?

Она оставила риторический вопрос без ответа.

— Скажу сама: в семью.

Сквозняк заставил дрогнуть деревянные рамы.

— Единственная настоящая религия — это вера в семью. Разве не так? Это единственное, что имеет значение. Всё за пределами семьи — неважно. Всё внутри — священно.

Андреа улыбнулась, словно, увлёкшись собственными мыслями, напрочь о ней забыла.

— Представь себе бомжа под одним из берлинских мостов. Ты проезжаешь мимо него каждый день. Ты знаешь, что однажды зимой он — рано или поздно — там окочурится. Но уже за следующим поворотом тебе на него плевать. Мысль о нём не лишает тебя сна в твоей тёплой пуховой постели. Потому что он — не семья. Как и похищенные женщины в новостях, утонувший в бассейне ребёнок, мужчины в окопах по всему миру. Может, они и хорошие люди, даже милые, но не для тебя. Если и тронут, то ненадолго. Потому что они — не родственники. А в семье, наоборот, полно плохих людей. Ублюдков высшей пробы. Как мой отец — грязный ублюдок, который, надеюсь, скоро сдохнет от своей болезни. Но когда возникает настоящая угроза, когда кто-то угрожает семье, — семья сплачивается. И неважно, сколько раз ты желала им смерти или чего похуже.

Монолог, похоже, иссяк, и Валентина задала единственный вопрос, который из него вытекал:

— А я тут при чём?

— Ты угрожаешь моей семье.

О боже. Валентина широко распахнула глаза, словно поражённая внезапным озарением.

— Ты хотела выманить сюда Стеллу. Ты солгала ей. Рассказала про якобы сделанный аборт.

— Стелла… твоя мать? — выдохнула Валентина.

Андреа кивнула и рассмеялась.

— Она самая. Когда-то — руководительница замка Лоббесхорн, теперь — директор ProBonita. Фальшивого турагентства, с помощью которого она заманивает «грешниц» и отправляет в такие места, как этот дом. Бедные девочки думают, что смогут здесь отдохнуть, прийти в себя… а на самом деле в доме есть тайный ход через подвал, чтобы такие, как я, могли незаметно проникнуть внутрь и устроить обитательницам ад — в наказание за их аборт.

Андреа криво ухмыльнулась.

— Правда, с теми, кто был до тебя, мы ограничивались инсценированным «полтергейстом»: падающие стеллажи, душ, который включается среди ночи. Однажды я стояла над кроватью так долго, пока эта дура не проснулась и не подскочила с криком от ужаса. На лестнице заработала сотрясение — пришлось везти к врачу.

Валентина смотрела на неё, не веря своим ушам. И вдруг увидела — будто пелена спала с глаз. Увидела в карих глазах, в чуть вздёрнутом носу, точь-в-точь как у Стеллы, всегда придававшем той высокомерный вид. И, наконец, в холодном, оценивающем взгляде — в нём было всё. Андреа и Стелла — родня.

«Почему я не заметила раньше?»

Стелла была «семьёй». Была той религией, ради которой Андреа была готова убивать.

— Ладно… теперь, когда я всё поняла, ты меня застрелишь? — выдавила Валентина.

Ответ испугал её сильнее, чем простое «да».

— Я в тупике, малышка. Мама вместо себя послала сюда меня. Она хочет тебя лишь напугать. А я понимаю: этого недостаточно, чтобы ты навсегда отстала от нашей семьи.

Андреа подалась вперёд и вытащила из-за диванной подушки её письменное портмоне.

— Теперь, когда я знаю твой убийственный план!

Шорох расстёгиваемой молнии отозвался в Валентине болезненной ассоциацией: будто грубо разрывают рану по свежему шву.

Она молчала. Дышала мелко, поверхностно, снова борясь с подступающей панической атакой.

— Какая же ты у нас прилежная ученица, дорогая моя, — проворковала Андреа, вытаскивая конверты. Маленькие, мятного цвета — такие иногда привязывают к букетам или подаркам.

— Двадцать четыре штуки. Это же вечность — придумать столько рифм.

Валентина почувствовала себя так, словно её только что хлестнули по лицу. Она, конечно, давно поняла, что Андреа разложила по дому карточки, которые она сама написала и привезла из Берлина. Но всё равно ощущала себя пойманной, беспомощной и — против воли — униженной. Ей хотелось спрятать лицо в ладонях, но она не могла оторвать взгляд от миниатюрных карточек в её руках.

— Ты ведь не против, что я ими уже воспользовалась? — продолжала та. — Слишком уж велик был соблазн подсунуть тебе твои же стишки для первой и второй двери. И один запасной конверт я тоже взяла — для пальто. Только для «окошка» номер три пришлось срочно сочинять самой: ни одна твоя строфа на Оле не подходила.

Валентина вспотела куда сильнее, чем могла бы оправдать близость камина, а голос сумасшедшей всё звенел и звенел у неё в ушах.

Её страх за себя уступал лишь страху за Оле.

— Что ты с ним сделала?

Андреа отмахнулась.

— Давай лучше о тебе. Какой гениальный ход! Мои комплименты. Ты хотела заманить сюда мою мать и убить её, верно? А потом — застрелив, зарезав, повесив или как ты там собиралась её прикончить — ты бы разложила здесь все эти карточки. Разрисовала бы стены, окна и двери одним из своих маркеров. Чтобы полиция, найдя тебя в крови, решила, будто ты попала в лапы сумасшедшей серийной убийцы.

Андреа расхохоталась.

— Снимаю шляпу, правда. Переиздать календарь покаяния Стеллы. Оставить у себя на шее «следы удушения» верёвкой, порезать себя вот этим скальпелем — и всё свалить на мою мать. Я бы не подумала, что у тебя столько фантазии.

«А я бы не подумала, что в тебе столько бездонной ненависти. Я считала тебя лишь подручной. А ты куда страшнее. Не Стелла — ты тот паук, который заманивает жертву в сеть. Стелла была больна, но убивать не хотела. Тебе же — сладко и весело смотреть, как добыча дёргается, прежде чем ты её прикончишь».

Всё это Валентина думала, пока Андреа продолжала свой монолог.

— Ты стала бы «Календарной девушкой», мрачной городской легендой. И вину моей матери никто бы не поставил под сомнение. Она мучила столько детей в Лоббесхорне. Даже если до официальных заявлений дело так и не дошло, слухи держатся крепко. Можно было бы часы сверять: как только мама умерла бы и попала в заголовки, все эти молчавшие жертвы вышли бы к прессе — и подтвердили бы твою версию.

Валентина вздрогнула, когда та несколько раз хлопнула в ладоши.

— Браво, дорогая моя. Жаль только, что я тебе всё испорчу.

— Почему я ещё жива? — задала Валентина главный вопрос.

— Как я и говорила, я в тупике. Мама не хочет, чтобы ты умерла. Она же верит во всю эту чушь. Тогда она действительно хотела наказать вас за грехи, но сама никогда не взяла бы на душу смертный грех убийства. И мне запретила нарушать пятую заповедь.

Андреа тяжело вздохнула.

— Но видишь ли… тогда, в Лоббесхорне, я была молода, и мама постоянно была рядом. Со временем я повзрослела. Освободилась. Мне больше не нужно жить по правилам Стеллы.

— То есть? — голос Валентины дрогнул.

— То есть я больше не вижу смысла в материнском идиотизме и больше её не боюсь. Поэтому — да, я убью тебя, Валентина. Я просто ещё не придумала, как замести следы. У меня пока нет такой гениальной «стратегии выхода», с какой сюда приехала ты.

Вот он. Ответ.

«Поэтому меня не связали».

«Поэтому меня ещё не застрелили. Андреа не знает, что делать с моим трупом, а до тех пор я должна оставаться как можно более „целой"».

Паучиха пришла с планом — заставить её пережить ещё одну мучительную ночь страха. Но теперь, узнав, что Валентина хотела убить её мать, она поняла: этого мало. Валентина должна умереть. Вопрос был лишь в одном — как?