— Что там написано? — спросила Валентина, хотя всем своим существом не хотела знать ответа.

Оле вскрыл конверт и прочёл карточку:

«О, телефон, сосуд блаженный,

Несущий милость в тишине.

Один звонок тебе дарован,

Чтоб выбрать путь в своей судьбе.

Кого ты наберёшь? Подумай.

Спеши, пока не пробил час.

Выбирай, выбирай свободу

Сейчас.».

Они обменялись коротким, растерянным взглядом, и Валентина сняла крышку с коробки.

На скомканной папиросной бумаге, словно драгоценность на бархате, лежал тёмный предмет, и в его стеклянной поверхности отражалось её искажённое лицо.

— Это… телефон? — ошеломлённо выдохнул Оле.

— Да.

И это был не просто какой-то мобильник. Это был её собственный — Валентина узнала его, едва пальцы коснулись холодного корпуса.

Они были вынуждены отдать Стелле свои телефоны, а теперь она снова держала свой в руках.

Экран вспыхнул, когда Валентина нажала боковую кнопку.

В правом верхнем углу отчаянно мигал красный значок батареи. Три процента.

— Звони в полицию! — потребовал Оле.

Она кивнула, взволнованная не меньше его. Конечно, Стелла играла с ними, пыталась заманить в очередную ловушку; скорее всего — и то и другое. Но что, если в своих фантазиях о всемогуществе она просчиталась и действительно — вот прямо сейчас — поднесла им шанс на спасение на серебряном блюде? Валентина решила рискнуть и набрала 110.

И тут же — разочарование, острое, как укол.

Ничего. Ни единого гудка.

Валентина уставилась на экран.

— Сети нет. Только школьный вай-фай!

— Я не знаю, как звонить в полицию через интернет, — сказал Оле и вцепился пальцами в волосы.

Она посмотрела на него, испуганно и почти виновато.

— Как думаешь… попыткой набрать 110 мы уже потратили наш единственный шанс?

«Один звонок тебе дарован,

Чтоб выбрать путь в своей судьбе.»

Они оба метнули взгляд на дверь, с ужасом ожидая, что Андреа может вернуться в любую секунду и отобрать телефон.

— Не знаю, — сказал Оле. — Попробуй ещё раз.

Голос его дрогнул, поднявшись на пол-октавы выше.

Два процента.

Валентина лихорадочно соображала — и набрала контакт, которому отправила своё последнее сообщение.

Связь устанавливалась целую вечность, но наконец она услышала гудки. И правда — кто-то ответил, почти сразу после того, как Оле шёпотом велел включить громкую связь.

— Папа?

Шорох в динамике, треск.

Потом:

— Валентина, это ты?

Слава богу!

Оле показал ей восторженный большой палец.

— Папа, пожалуйста… — Валентина говорила, будто боясь выдохнуть. Грудь сдавило так, словно на неё навалили бетонную плиту. — Ты должен приехать и помочь нам. Директорша сошла с ума. Она мучает нас.

— Секундочку, солнышко, — донёсся голос отца, и в ту же секунду она поняла, что обращался он не к ней. — Иди пока к пляжу, я принесу крем от солнца.

Господи… отец даже не в Германии. Скорее всего, вообще не в Европе. В это время года ближайший курорт, где нужен солнцезащитный крем, был минимум в шести часах полёта.

— Так. Что случилось, Валентина? — спросил он, очевидно, закончив разговор со своей новой женщиной.

Один процент.

— Она нас пытает, — голос Валентины сорвался на визг. — Нас заставляют причинять друг другу боль, выполнять какие-то задания из «календаря покаяния»… пожалуйста, папа…

— Стоп, стоп, стоп! — Отец прочистил горло. — Я знаю твою бурную фантазию, Валентина. Ты мастер придумывать истории. Маме это всегда нравилось. Но со мной такое не пройдёт, я реалист. Так что, пожалуйста, держись правды!

— ЭТО ПРАВДА! НАС ЗАСТАВЛЯЮТ ЛЕЗТЬ В ЛЕДЯНУЮ ВОДУ, ВЫРЫВАТЬ ВОЛОСЫ — В НАКАЗАНИЕ ЗА…

Валентина закашлялась, захлебнувшись воздухом.

— Ах, Валентина… — услышала она. — Фрау доктор Гроссмут предупредила меня о твоём звонке. И я полностью поддерживаю её дисциплинарные меры.

— Это не дисциплина! Она психопатка, она…

Валентина почувствовала, как меняется звук в динамике, и поняла: договаривать бессмысленно.

Тишина.

Экран погас — такой же чёрный, как чувство безнадёжности, которое мгновенно поглотило её.

Едва сдерживая рвущиеся наружу рыдания, она рухнула на надувной матрас, служивший им с Оле постелью.

— Чёрт! — она выкрикнула в пустоту всю свою злость, всю обиду, всё отчаяние. — Не может быть… Как он мог? Мой собственный отец…

Оле сел рядом, обнял её и повернул её лицо к себе так, словно хотел поцеловать.

— Конерак Синтасомфон, — прошептал он.

Валентина не поняла. На слух это было похоже на мрачное заклинание — жалкую попытку отогнать от них зло.

— Четырнадцатилетний мальчик, — начал Оле. — Взрослый мужчина заманил его к себе в квартиру и одурманил снотворным. После того как он его изнасиловал, психопат просверлил ему отверстие в черепе.

Валентина замотала головой.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

Она взмолилась, чтобы он замолчал, но дальше стало только хуже.

— Потом он через это отверстие впрыснул мальчику в мозг соляную кислоту. Убийца не хотел его убивать — он хотел сделать из него зомби. Живого, безвольного мертвеца, которого можно использовать как угодно. После лоботомии мужчина пошёл за выпивкой. И в это время Конераку удалось сбежать. Он сидел голый на улице, перед квартирой чудовища. Слюни, кровь, бессвязная речь. Соседи уже вызвали полицию. Знаешь, что было дальше?

Валентина зажмурилась.

— Какое это имеет отношение к нам?

Вместо ответа Оле продолжил — ровным, леденящим голосом:

— Полицейские отвели его обратно, в квартиру его убийцы. Там тот снова впрыснул ему соляную кислоту в голову — и мальчик умер.

— Это… правда? — до Валентины начало доходить. Она открыла глаза. Неужели в этой жуткой истории крылся ответ на её вопрос — как могло случиться, что родной отец не бросился ей на помощь?

— В психологическом триллере тебе бы никто не поверил, — сказал Оле и кивнул. — Конечно, это правда. Имя преступника знают во всём мире: Джеффри Дамер. А имя жертвы — почти никто.

Конерак Синтасомфон.

Валентина прикрыла рот ладонью.

— Ты думаешь, Стелла — как Дамер?

Сумасшедший серийный убийца?

Пластиковый пакет, подхваченный зимним ветром, шлепнулся о стекло и на мгновение прилип к нему, а потом его сорвало резким порывом и унесло прочь.

«Даже мусор не хочет здесь задерживаться», — горько подумала Валентина.

— Я не знаю, на что способны Стелла и Андреа, — тихо сказал Оле. — Я знаю только одно: нам никто не поверит, что они с нами делают. Ни сейчас. Ни потом.

«Как тогда с Дамером», — подумала Валентина и услышала ту же мысль вслух, потому что Оле завершил свой рассказ так:

— Масштаб ужаса оказался за пределами воображения полицейских. Они закрыли глаза на правду, потому что она была слишком невероятной. Им легче было поверить убийце, который сказал, что его совершеннолетний «друг» просто перебрал. А если бы они заглянули в спальню той квартиры, пропитанной запахом разложения, то увидели бы, между прочим, ещё один труп, гниющий уже несколько дней!

Валентину передёрнуло от омерзения. Но она поняла.

Скажи она отцу, что её травит и избивает какой-нибудь ученик, — возможно, он бы прислушался. Но, рассказав правду, она сама лишила себя доверия. То, что она оказалась в руках безумной директрисы, лежало настолько далеко за пределами представимого, что даже родной отец не смог принять это за реальность. Стелла знала, насколько бесполезен будет крик о помощи — она, в своей извращённой манере, заранее «анонсировала» его отцу.

Как безнадёжно.

Ужас за дверью номер восемь впервые не был новым физическим страданием. Директриса нанесла им жестокую душевную рану: она показала им, насколько они одиноки, беспомощны и брошены. Стелла с изощрённой ясностью продемонстрировала, почему могла без риска оставить им телефон. И одновременно дала доказательство того, почему так много жертв молчат о своих мучителях.

Чем чудовищнее преступление, тем легче его совершить.

И словно этой кошмарной истины было мало, Валентина услышала, как снаружи, у входа, снова лязгнул ключ.

Андреа вернулась.

С намерением открыть новую дверцу ужаса.

Глава 34.

Десять лет спустя. Дом «Лесная тропа».

Валентина Рогалль.

«Хочешь проснуться утром зрячей?

Пусть полумёртвой, но живой?

Свободной, пусть и чуть не плача,

Омытой кровью с головой?

Тогда сейчас, любой дорогой,

Забыв про страх и суету,

Ищи заветную, вторую,

Спасительную дверцу ту»

Валентина нащупала в кармане брюк баллончик с перцовым газом. Всё то время, пока в доме кишела половина деревни, она ощущала холодок металла у бедра. Давление через плотный деним успокаивало, дарило иллюзию безопасности среди множества чужих лиц. Теперь же, спустя считаные минуты после ухода последних гостей, одного знания, что оружие при ней, было недостаточно. Ей нужно было сжимать баллончик в кулаке, чувствовать подушечкой пальца чёрную кнопку распылителя.

От водолазных очков пришлось отказаться: они остались внизу, в подвале, там, где она их швырнула, услышав в коридоре Камиллу с её друзьями. Спускаться в эти катакомбы ещё раз она не собиралась. Ни за что. Наоборот — хотелось быть как можно дальше оттуда.

Она прошла в гостиную и увидела рюкзак в углу у дивана. Из приоткрытой молнии торчал уголок футболки — словно высунутый язык, безмолвно кричавший ей: «Ты не справишься! Тебе это не по силам!»

«Ты прав», — мысленно согласилась она с этим воображаемым ртом. Больше всего на свете ей хотелось схватить вещи и убраться отсюда. Просто выйти. Бежать.

Но Валентина, сама не понимая зачем, вернулась в прихожую. В бессильной ярости она отшвырнула сапог в сторону.

Чёрт, всего лишь обувь. Обыкновенный сапог. И всё же его хватило, чтобы ткнуть её носом в собственную самоуверенность.

Дерьмо, дерьмо, дерьмо.

Три месяца подготовки. Сотни часов планирования, разговоров — и ещё больше слёз. Всё коту под хвост.

«От прошлого не убежишь!» — словно снова крикнул ей Оле. А ей именно этого сейчас и хотелось больше всего. Рвануть на вокзал. Пройти весь этот длинный, ледяной путь обратно. Пешком — плевать. Лишь бы успеть на ближайший поезд домой, куда угодно, подальше отсюда.

И это желание сбежать вовсе не было паранойей, хотя, если рассуждать трезво, с ней пока почти ничего не случилось. Но она-то знала, что будет дальше. Она уже проходила через нечто подобное. При других обстоятельствах, с другими вводными — но начиналось всё точно так же.

Валентина уставилась на куртку. Всё её существо тянуло к ней руки: схватить, надеть, распахнуть входную дверь.

И больше не оглядываться…

Зазвонил телефон. Кати.

Судьба? Или злая ирония?

Нет, нет, нет.

Если она сейчас ответит — всё кончено. Стоит ей заговорить с Катариной, и её уже ничто не удержит: она уедет, так ничего и не сделав. Рухнет Кати в объятия, разрыдается и выложит всё. Всё, что уже произошло. И всё, что ещё должно было произойти.

Она сбросила звонок лучшей подруги — и её будто осенило.

С Кати она сейчас не выдержит разговора. А вот с Оле — да. Ему нужно признаться.

Она закрыла глаза. Набирать его номер не требовалось, глядя на экран: последовательность цифр словно была выжжена в памяти, столько раз она её повторяла. Гудки прозвучали трижды, потом его ровный, умный, идеально поставленный голос произнёс:

— Это автоответчик. Вы знаете, что делать.

Она открыла глаза.

И увидела цифру. Один её вид ударил по глазам, будто в них сыпанули раскалённого песка. Валентина несколько раз моргнула, зажмурилась, выждала, пока отступят слёзы, и заставила себя посмотреть снова. Цифра никуда не делась.

Просто число.

Двойка.

«Тогда сейчас, любой дорогой,

Забыв про страх и суету,

Ищи заветную, вторую,

Спасительную дверцу ту».

Она не искала — и всё равно нашла.

Обессиленная, лишённая всякой надежды, Валентина смотрела на выход, который в буквальном смысле был второй «дверцей» адского адвент-календаря, выдуманного для неё больным разумом.

Как тогда. В интернате.

Чёрным маркером, плавной, уверенной линией, на внутренней стороне стекла двери было выведено:

«2»

Нижний хвост цифры уходил в изящный завиток, похожий на стрелку.

Нет, не «похожий». Это и была стрелка.

Указатель. Он вёл к дверной раме — вправо, вверх. Если мысленно продолжить линию, она упиралась в маленький конверт, приклеенный к косяку прозрачным скотчем.

Конверт был точь-в-точь как тот, что она сперва нашла в пальто, а потом — в сапоге. Открывая, она снова нетерпеливо разорвала бумагу — и снова наткнулась внутри на карточку с угрозой.

Дверь 2:

«Решил шагнуть за каменный порог?

Там смерть в объятья примет, милый мой.

Снаружи ждёт плачевный лишь итог,

Не разглядишь их жадною душой.

Так что сиди. Мой прост тебе совет:

Останься здесь, где всё тебе знакомо.

Иль сдохни там, где не увидишь свет.

Выбор за тем, кто заперт в стенах дома».

Она прочла текст раз, другой — и только когда в правом ухе зазвенел пронзительный синусоидальный писк, поняла, что всё это время оставалась на линии с автоответчиком. Она посмотрела на экран. Тишина. Соединение оборвалось, видимо, по тайм-ауту.

Она проговорила это психотическое «адвент-стишье» вслух, на автоответчик, или только прочла про себя?

«Может быть».

«Возможно».

«Только бы так».

Тогда он хотя бы поймёт, что здесь происходит. Но этих обрывков всё равно не хватит, чтобы он сорвался с места и поехал её спасать.