Валентина нажала повторный вызов и бросилась на кухню. Пока телефон, зажатый между плечом и ухом, снова соединялся с автоответчиком, она упёрлась одним коленом в столешницу и свободной рукой шарила по верху кухонных шкафов.

Ничего.

Только пыль и болтающийся провод.

Нет! Нет, нет, нет…

Она подтянулась выше, встала на столешницу обеими ногами, чтобы увидеть собственными глазами.

Так и есть. Пистолет, который она там спрятала, — исчез.

Вместе с её сумкой с инструментами.

Валентина пошатнулась. Ей пришлось вцепиться в ручку кухонного шкафа, чтобы не рухнуть вниз.

И тут раздался сигнал начала записи.

— Оле? Это снова я, Валентина, — прохрипела она, когда наконец обрела равновесие. — Ты должен приехать немедленно, пожалуйста. Если ты это слышишь — прекращай свою паузу, свою «передышку». Ты знаешь, где я. Здесь всё идёт наперекосяк. Я знаю, ты не хотел, чтобы я это делала. И ты был прав. Она здесь.

Её затрясло так, что пришлось замолчать.

Измотанная, растерянная и до предела напуганная, она сползла на пол.

— Пожалуйста… Я не знаю, что мне делать, — продолжила она, голос дрожал.

Снаружи ждёт ловушка?

Или она уже сидит здесь, внутри, в ловушке?

Она сумела не заплакать. Более того — с каждым словом голос звучал твёрже, хотя сама она чувствовала, как утекают силы. И, почти на пределе, она произнесла:

— Пожалуйста, приезжай и помоги мне, Оле. Я не справилась. Она в доме. Но она всё время на шаг впереди меня.

Глава 35.

Сегодня. Оливия Раух.

Они снова сидели в машине Оливии. Она отбросила мысль вызвать Элиасу такси и теперь везла его домой сама. Его последняя реплика прозвучала для неё как вой сирены.

— Не Валленфельс. В его спальне кричала женщина — совершенно точно!

Не успел он договорить, как Оливия вскочила и буквально выволокла студента из придорожного кафе наружу, на парковку, к её машине.

— Так. А теперь ещё раз, с самого начала.

Оливия перестроилась в правый ряд и поехала ровно сотню, пристроившись за кемпером.

— Что это была за женщина у Валленфельса?

— Понятия не имею, я её не видел. Но я, вообще-то, сразу решил, что у него была дама.

— Почему?

— На кухне стояли два стакана, один со следами помады. А перед кроватью лежали женские туфли на каблуке. Такие, с дырочкой спереди. Как они называются?

— Пип-Тоу? Ты издеваешься?

Кемпер впереди свернул направо на развязке, которую они как раз проезжали. Может, к огромному, сияющему огнями отелю у B69 — он выглядел так, будто в нём номеров больше, чем в «Адлоне» у Бранденбургских ворот.

— Вы что, туфли не заметили, фрау Раух? И женские трусики — тоже?

— Серьёзно?

— Да. Они тоже лежали рядом с кроватью. Вместе с верхом мужской пижамы.

— Я ничего такого не видела, — сказала она, понимая, что это не аргумент. После шока от первого взгляда на бойню в спальне она не обращала внимания на детали вроде стаканов, туфель или белья.

— То есть ты думаешь, из квартиры Валленфельса исчезли двое?

Это могло бы объяснить столько крови. Может, убийца застал Валленфельса в самый неподходящий момент — и оставил после себя две жертвы.

Первая — Валленфельс, а вторая…

Они миновали щит крупной сети бургерных, призывающий свернуть направо перед следующей развязкой. Для Оливии, не признававшей промышленный фастфуд, это было скорее предупреждением: не вздумай.

— Он женат? — спросила она Элиаса.

— Да, по крайней мере, согласно делу. Есть ребёнок, Маттиас. Уже совершеннолетний.

Оливия невольно вспомнила семейные фотографии на стене, где позже рядом с Валленфельсом женщины уже не было.

Перед съездом у Людвигсфельде она перестроилась на B101.

— Отсюда дорогу знаешь? — спросила она.

— Вы хотите высадить меня здесь? — Элиас тревожно посмотрел в окно на угольно-чёрное поле справа.

— Да брось. Я просто не знаю твой точный адрес. Я помнила, как ехать до Гросбеерена.

Она увидела, как он с облегчением выдохнул, но тут же покачал головой.

— Нет.

Нет. Разумеется, вероятно, самый одарённый из её одарённых студентов не мог найти дорогу к общежитию от главного въезда в посёлок.

— Но адрес-то свой ты знаешь? — сухо уточнила она и сама невольно улыбнулась, когда он начал… с почтового индекса.

— 14979, Грос…

— Навигатору достаточно улицы и номера дома, я…

И тут правый указательный палец, которым она собиралась коснуться сенсорного экрана, застыл прямо перед строкой ввода. Ей потребовалось усилие воли, чтобы заставить его двинуться. Словно вся энергия её тела ушла на одно: удержать мысль, что молнией пронзила мозг, удержать и рассмотреть её сознательно.

— Элиас? — выдавила она пересохшим горлом.

— Что? — неуверенно спросил он. Он, должно быть, заметил перемену в ней — хотя бы по тому, что она непроизвольно сбросила скорость.

— Прочитай мне ещё раз сноску со страницы одиннадцать, — приказала она и включила верхний свет в салоне.

— 95129, — ответил Элиас мгновенно, даже не заглядывая в бумаги.

Пять цифр. Не номер дела. Не код — а просто…

Почтовый индекс!

— Бинго! — вырвалось у Оливии, когда ей удалось вбить цифры в поле навигатора. Они уже ползли так медленно, что их без труда обогнал бы даже велосипедист-любитель. Впереди показался карман аварийной остановки, и она позволила машине выкатиться туда.

— Что мы здесь делаем? — спросил Элиас.

— Думаем! — отрезала Оливия, с трудом сдерживая новый поток мыслей, который нужно было упорядочить, пока он не смёл её.

— Может, съездим туда и посмотрим? — предложил Элиас, кивая на экран. — Ну, туда. В то место, которое вы ввели!

Оливия схватила телефон. Набрала: RABENHAMMER. Крошечная точка, которую навигатор выдал в связке с индексом.

— Понятия не имею. Я даже не знаю толком, где это!

— А что вы хотите знать о маленькой общине во Франконском лесу? — спросил Элиас.

Её голова дёрнулась вправо, словно на резинке. С открытым ртом она слушала, как её аспирант, кажется, начинает цитировать статью из «Википедии» — наизусть.

— Около двухсот пятидесяти жителей, шестьсот двадцать метров над уровнем моря, популярное место для пеших маршрутов и зимних видов спорта в Баварии. На северо-востоке Франконии.

О боже.

Он говорил так спокойно. Ни тени эмоции на его мальчишеском лице.

Оливию бросило в жар — и это не могло быть от печки, которая всё ещё работала на полную. Страх, накрывший её в одну секунду, ударил под дых, как кулаком, со всеми телесными последствиями разом. Всё ниже рёберной дуги свело судорогой. Ей хотелось закричать, и одновременно её мутило так, что к горлу подкатывала желчь. «Бежать» — была единственная мысль, и она едва успела расстегнуть ремень, рвануть дверь и вывалиться наружу.

— Куда вы? — крикнул Элиас.

— Не подходи ко мне! — заорала она.

— Да что случилось?

— Ты… ты… — паника не давала ей связать слова.

Если бы страх был блюдом, то её порция состояла бы из двух ингредиентов: первый ей подал её аспирант словом «Франконский лес», второй — словом «Бавария». Родина легенды, которая, по словам запуганной коллеги Валленфельса, должна была быть связана с удочерением Альмы.

«Вы когда-нибудь слышали про «Календарную девушку»?»

— Убирайся! — крикнула Оливия своему студенту, который тоже вышел из машины. Вокруг — ни единого автомобиля. Никого, кто смог бы помочь, если бы он вдруг достал оружие.

Элиас — тот, кто влез в её личную жизнь, ждал её у Валленфельса, весь в крови, и на парковке у кафе сунул ей в руки папку. Потому что он что-то затевал. Она не понимала что именно. Не знала, какую роль он играет, за какие ниточки дёргают его или какие он натягивает сам.

Но то, что он так подробно знает о совершенно неизвестном баварском месте, чей индекс был указан в сноске в деле об удочерении Альмы, — не могло быть случайностью.

Не сегодня. Не здесь. И не сейчас.

Перед глазами вспыхнул снимок лесного домика, который какой-то тролль выложил в её соцсетях. На фото был указатель и карта. Юлиан тогда определил местность:

— Дом совершенно точно в Баварии!

А кто обратил её внимание на это фото? После того как якобы проанализировал каждый хейтерский комментарий из шторма, накрывшего её после провального подкаста?

Элиас.

— Откуда ты это знаешь?! — закричала она. Хорошо, что Элиас не приближался; иначе ей пришлось бы сорваться и бежать по тёмному полю.

— Мы ездили на школьную экскурсию в Шварценбах-ам-Вальд. Район Хоф. Тогда для доклада я выучил наизусть все населённые пункты в округе.

— И я должна в это поверить? — сорвалась Оливия.

— Да. Я так делаю с каждым местом, куда езжу отдыхать.

Это было последнее, что он сказал, прежде чем начался хаос.

Сначала она услышала звук мотора.

Машина была, наверное, метрах в четырёхстах, но расстояние сокращалось с ужасающей скоростью.

О боже.

Даже в темноте Оливия различила цвет и марку. Серебристо-серый универсал Volkswagen. Правая фара разбита — слепой, жёлтый глаз габарита, — пока автомобиль с рёвом двигателя мчался прямо на них.

Глава 36.

— Он прямо на нас…

Ей не хватило одного-единственного, крошечного слова. Оливия не успела его произнести.

У неё не было даже лишней секунды, чтобы осознать: фургон Volkswagen несется прямо на неё.

Когда в детстве она слышала о людях, погребенных под лавиной, она недоумевала: почему несчастные не пытались отскочить вправо или влево — ускользнуть от смертоносного вала? В свой первый же лыжный отпуск Оливия поняла: времени на это просто нет. Когда на тебя всей своей мощью обрушивается сила, несущая смерть, шансов нет. Ни шагу в сторону. Ни рывка вперед.

Как сейчас — в эту самую секунду, когда универсал, взревев мотором, метнулся в аварийный карман, словно выпущенный из катапульты.

Оливия потеряла драгоценные мгновения — те самые, за которые Элиас уже успел сорваться с места. Кричал ли он что-то? Она не знала.

Лишь миг спустя она вырвалась из гипнотического оцепенения, в которое её впечатали два неравно светящихся глаза-прожектора.

Оливия развернулась. Каждую долю секунды она ждала удара — что её снесёт, переломит пополам и швырнёт на поле, к которому она теперь неслась.

За спиной взорвалась какофония.

Рёв. Визг. Скрежет.

Металл о металл. Стекло — в крошево.

Она снова оглянулась — рефлекторно, инстинктивно, хотя знала, что дарит смерти самые дорогие миллисекунды. И увидела, что всё стало хуже, чем казалось: на неё летели уже две машины.

Тот самый универсал. И её собственная.

Значит, тот безумец зацепил её минивэн и швырнул его в сторону.

Оливия попыталась метнуться вбок, споткнулась и рухнула на каменную твердь земли. Чувства обострились до предела: даже в этот миг она различила запах стылого снега и сырой пашни.

Значит, я умру не в асфальтовом кармане у трассы, а на бранденбургском свекольном поле, подумала она.

— Альма! — выкрикнула она, потому что последняя мысль на земле не должна быть такой будничной, она должна быть о дочери.

Скорчившись, Оливия поразилась тому, как растягивается время в преддверии смерти. Словно миновала вечность, а позвоночник всё ещё цел, и мозг не расплющен под колёсами нападавшего.

Она почувствовала порыв воздуха, даже с закрытыми глазами ощутила пронесшуюся мимо тень, распахнула веки — и поняла: падение было лучшим, что могло с ней случиться. Две машины разминулись прямо перед ней, разойдясь буквой V. Прыгни она в сторону — одна из них перемолола бы её.

Её автомобиль закрутило вправо, а Volkswagen с воющим мотором пронёсся мимо и ринулся дальше по полю. Дальше и дальше, пока, приторможенный несколькими буграми, не врезался в охотничью вышку. Раздался пронзительный, режущий слух треск. Оливия, всё ещё лежа на земле, услышала, как ломается дерево и рвётся металл. Универсал взбрыкнул, словно конь на родео, и, пока вышка складывалась карточным домиком, машину засыпало обломками балок.

Оливия поднялась, озираясь.

— Элиас? — крикнула она, но вокруг не было ни души. И ответа тоже.

Она кое-как встала на ноги и, пошатываясь, уставилась на Volkswagen. Крышка багажника распахнулась. Горящие задние огни превратили её в окровавленную пасть.

— ЭЛИАС!

Никакой реакции.

Студент исчез, и это почему-то злило. В экстремальном стрессе Оливию бросало в ярость — одно из открытий, сделанных ею о себе ещё в университете. Однажды на Александерплац её окружила группа подростков, пытаясь сорвать сумку. Она не колебалась ни секунды: вычислила вожака, влепила ему звонкую пощёчину, а затем ударила между ног. Нападавший молча осел на колени, остальные разбежались. Лишь дома Оливия осознала, как ей повезло и чем могла бы обернуться эта слепая вспышка, столкнись она не с тем противником.

Профессор тогда сказал, что у неё есть «душевный предохранительный клапан»: под давлением он срывается, выпуская наружу накопленную, давно погребенную детскую агрессию.

И сейчас, без нескольких минут пять утра, в зимней темноте, на поле под Гроссбереном, этот клапан снова сорвало. Словно разряжающаяся злость дала ей отдачу — толкнула вперёд и заставила почти бегом рвануть по полю к опрокинутой вышке и искорёженному кузову под ней. Она понимала, что это безрассудно и смертельно опасно: без оружия, без помощи, в темноте подходить к машине, чей водитель секунды назад пытался её убить. Но остановиться не могла. Миндалина — аварийная сигнализация её мозга — взяла управление на себя, не оставив места здравому смыслу.

— Кто ты такой?! — услышала Оливия собственный крик, обращённый к невидимому водителю машины смерти.

Не добежав и метра, она снова споткнулась — прямо перед закрытой водительской дверью.

На коленях она поползла дальше и вдруг рассмеялась. Снова нелепая реакция. На мгновение она представила, как будет объяснять Юлиану эту абсурдную сцену; потом вспомнила, что Юлиан больше не тот мужчина, которому она доверяет; потом ей захотелось разрыдаться, и это лишь раздувало ярость. Её раскалённую, выжигающую всё, кристально чистую ярость выживания — в десять тысяч раз сильнее, чем тогда, на Александерплац. Она и не думала, что такое возможно усилить. Она дёрнула водительскую дверь — та не была заклинена, открылась легко — и Оливия увидела руль, сиденье, кабину, лишь слегка вмятую балкой… и усомнилась в собственном рассудке.