— Зачем ты пошел в спальню? Ты нашел дело в кабинете. Ты получил то, за чем пришел.

Элиас тяжело сглотнул. Опустил голову. Бросил взгляд на дальнобойщика, который поднялся и пошаркал в сторону туалета.

Тихо, будто опасаясь, что их подслушают, он произнес:

— Я услышал звуки.

— Какие?

— Стон… и крик.

Оливия нервно заправила прядь волос за ухо.

— Валленфельс кричал?

— Нет.

Она впервые видела, как Элиас отпил свой кофе, наверняка уже ледяной. Но следующие его слова обожгли ее, словно он без предупреждения плеснул ей в лицо кипятком.

— Не Валленфельс. Это была женщина. В его спальне кричала женщина!

Глава 31.

Тогда. Дом «Лесная тропа».

Валентина Рогалль.

Едва Вайгерты удалились со своим почти театральным эффектом, как в доме «Лесная тропа» распахнулись врата в ад. Новость, очевидно, разнеслась по деревне быстрее лесного пожара. Свеча в кухонном окне сработала как маяк: соседи, словно мотыльки на пламя, потянулись к дому один за другим, и вскоре дверная ручка раскалилась от постоянного использования.

Первой появилась семья из четырех человек. Валентина запомнила лишь имена детей, Элайны и Марека, потому что они носились без остановки — из прихожей вверх по лестнице и обратно. Их родители предусмотрительно захватили с собой яблочный сок для малышей и яичный ликер для взрослых. Последний особенно пришелся по вкусу некой тете Гербере — «как цветок, только красивее», — с самодовольной улыбкой пояснила она. Вот только за два часа Валентина так и не поняла, чьей именно тетей была эта женщина лет шестидесяти. Да и в целом она не успевала разобраться, кто все эти люди, откуда они и кем друг другу приходятся. В отличие от «банды АВС», они не производили впечатления компании друзей. Скорее, это была тесно сплетенная сеть давних знакомых, где все звали друг друга по имени. Юри, пекарь. Ове, заправщик. Сара из лыжного магазина. Карл и Густав, два брата под семьдесят, владельцы кафе «Хайдер». Гунтер из гостиницы «Фельс». Джем и Тина, хозяева единственного в деревне такси. Они жевали принесенные с собой пряники, щелкали орехи и безропотно пили жидкий, безвкусный кофе Валентины. Лишь принесенный Камиллой абсент не вызвал энтузиазма: зеленую бутылку торжественно, но без сожаления убрали в холодильник, так и не открыв. Впрочем, на настроении это не сказалось.

Когда Джем помог Валентине растопить печь, гости даже запели.

Сначала «О, как радостно», а потом, по просьбе детей, «В рождественской пекарне».

На краткий, обманчивый миг Валентина подумала: если жители Рабенхаммера и вправду такие — добродушные, шумные и простые, — то здесь, пожалуй, можно было бы и остаться. На мгновение она действительно забыла, зачем приехала. А потом Элайна вдруг зашлась в плаче — в таком, какой бывает не от каприза, а от чистого, неподдельного ужаса. Невинный ребенок увидел то, чего видеть был не должен.

За несколько минут до того, как катастрофа набрала обороты и стала неотвратимой, Валентина разговаривала с Гертом Тибелиусом. Он представился местным терапевтом: маленький, кругленький, с усами, и единственный, кто не снял уличную обувь. Подошвы его ботинок уже просохли, чего нельзя было сказать о его горле. Кто-то принес упаковку пива, и Герт уже успел «продегустировать» половину, но жажда, казалось, лишь усилилась.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он, сжимая в руке четвертую бутылку.

— Хорошо, спасибо.

— Это не из вежливости. Я врач.

— Вы уже говорили.

Он улыбнулся с заговорщическим прищуром.

— Значит, можете мне доверять. Врачебную тайну я храню, — сказал он тихо, хотя в общем гуле голосов их вряд ли кто-то мог подслушать. «Живой адвент-календарь» давно превратился в вечеринку, где люди стояли плечом к плечу в гостиной, кухне и прихожей. Валентине отчаянно хотелось распахнуть окно — от жара печи и множества тел воздух стал тяжелым и липким.

— Да бросьте, — Герт сделал еще глоток. — Все здесь прекрасно все понимают, просто никто не решается заговорить о слоне, который топчется посреди комнаты.

— Надеюсь, вы не о моем весе, — попыталась отшутиться Валентина. Она не была полной, скорее наоборот — пара лишних килограммов ей бы не помешала. Заболей она сейчас, и у ее организма не будет никаких резервов.

— Не хотите говорить? — Он стал настойчивее. — Тогда вот вам совет: они только прикидываются дружелюбными. На самом деле они пришли поглазеть. Проверить, правдивы ли слухи.

— Какие слухи?

Он сделал большой глоток.

— Да ладно вам! Как вы вообще нашли эту хибару? Согласитесь, это странно: молодая женщина из большого города приезжает в такую глушь и селится именно в доме «Лесная тропа».

Валентина отступила на шаг, пропуская Ансгара, который с мученическим видом пробирался сквозь толпу с кружкой кофе.

— Мне нужно готовиться к госэкзамену по праву.

Герт кивнул.

— Официальная версия, понимаю. Без обид, мой сын тоже юрист. Перед экзаменом он зубрил до посинения. Но редко в одиночку. Обычно они снимали домик целой учебной группой.

— Мне нравится быть одной, — отрезала Валентина, лихорадочно соображая, как бы прекратить этот разговор.

— Простите, не хотел вас смущать. Но позвольте последний вопрос: кто посоветовал вам это место? Насколько я знаю, дом «Лесная тропа» нигде не рекламируется. Нужно очень точно знать, что ищешь.

Сказать правду означало бы рассказать о турагентстве для женщин с особым прошлым. И о человеке во главе этого агентства — возможно, самом ужасном из всех, кого она встречала. Но выкладывать это первому встречному? Валентина ответила уклончиво:

— Подруга очень хвалила этот дом.

— Вот как? А знаете, что странно?

Хмель не просто развязал Герту язык — он стер для него все границы. Он наклонился так близко, что его усы коснулись ее мочки уха, и прошептал:

— Всегда одинокие женщины. Никогда — пары. Никогда — с партнером. И у всех на лице то же самое, что и у вас: смесь страха, боли и стыда.

Он замолчал. На секунду, не больше. И в эту секунду тишины Валентина услышала плач.

Элайна.

В прихожей гости расступились, давая дорогу девочке, которая бежала из ванной к родителям на кухню.

Валентина сразу поняла, что ее напугало.

О, черт…

Она совершенно выкинула это из головы с того момента, как к ней заходили старый, чудаковатый Хартмут с дочерью Гитте. А те, кто пользовался ванной после них, ничего не заметили. В отличие от Элайны, они не отодвигали занавеску в цветочек, чтобы, играя в прятки, залезть в душевую кабину.

И потому Элайна стала первой, кто увидел петлю палача, обмотанную вокруг трубы отопления.

Глава 32.

Не прошло и десяти минут, как дом опустел. Гости прощались с нарочитой вежливостью, расточая благодарности, адвентские пожелания и клятвенные обещания заглянуть снова — и непременно увидеть завтра свечу в окне.

При этом Валентина сильно сомневалась, что они поверили в ее наспех состряпанную ложь:

— Понятия не имею, что это за веревка! Наверное, мрачная шутка прежних жильцов. Я сама ее впервые вижу!

Но они уже торопливо собирали свою посуду, натягивали куртки и обувались. Дольше всех задержался местный терапевт, но и он наконец оказался на пороге.

— Не думаю, что эта петля — от женщины, что жила здесь до вас, — произнес Герт тяжелым, проспиртованным языком. — Я осматривал ее раны. Она не производила впечатления самоубийцы. Наоборот. Она была до смерти счастлива, что выбралась из этого дома.

— О ком вы говорите? — вырвалось у Валентины, хотя сейчас ей больше всего хотелось, чтобы этот врач просто исчез.

— О вашей предшественнице. Упала с лестницы от испуга. Но так и не сказала, что ее напугало. А вы скажете?

— Что?..

Он посмотрел на нее так, как смотрит шахматист на соперника за миг до мата.

— Скажете мне, что здесь произошло, когда вам скоро понадобится моя помощь?

С этими словами Герт развернулся и, сжимая в руке бутылку пива, растворился в холодной тьме.

Валентина заперла дверь, прижалась лбом к холодному стеклу и, закрыв глаза, прислушалась к собственному сбивчивому дыханию.

О, черт.

Неужели она все испортила? Может, бросить все, отменить план? Сомнения, тяжелые, как валуны, грозили ее раздавить.

Что ты наделала, Валентина? Идиотка. О чем ты вообще думала?

Теперь вся деревня будет судачить о ней, как о городской сумасшедшей. А если кто-нибудь решит «проверить, как она», или, хуже того, вызовет психиатрическую помощь, ее плану конец.

В бессильной ярости она ударила кулаком по деревянной раме. Дверь содрогнулась и глухо загудела.

Она снова открыла глаза, повернулась к вешалке и застыла.

Ее взгляд метнулся к входной двери. Она обернулась. И начала лихорадочно осматривать все вокруг. Сначала прихожую, потом каждую комнату. Заглянула даже в подвал, хотя это было бы уж совсем невероятно. После второго круга по дому сомнений не осталось.

Его больше нет.

Тяжелое коричневое пальто из замши со светлой овчиной исчезло. Его не было ни в одной из комнат, и оно не висело на вешалке, где теперь одиноко болталась ее черная пуховая куртка.

Но не это заставило ее инстинкт бегства снова забить тревогу.

Пальто могло пропасть. Теоретически кто-то из гостей мог забыть его здесь раньше и теперь забрать. Или кто-то узнал вещь приятеля и решил ее вернуть. Но невозможно было представить, что в такую погоду кто-то отправился бы вниз по заснеженному склону в одном-единственном ботинке.

И тем не менее он стоял посреди коридора пустого, покинутого дома: одинокий, огромный сапог из гладкой, блестящей кожи. Начищенный до сияния, словно его выставили для Святого Николая.

Это было нелепо, безумно, но Валентина не смогла удержаться. Она взяла в руки тяжелый, пахнущий пчелиным воском сапог и, не решаясь засунуть внутрь пальцы, перевернула его.

Господи!

Хотя она почти ожидала этого, сдержать короткий, сдавленный вскрик не удалось: из голенища что-то выскользнуло и упало к ее ногам.

Она подняла находку.

Крошечный мятный конверт — тот самый, что лежал во внутреннем кармане пальто. Но за то время, пока он успел исчезнуть из одной вещи и появиться в другой, он изменился.

На лицевой стороне теперь красовалась цифра «1», выведенная толстым винно-красным фломастером — таким же, какой принесла она сама.

С тем же угловатым почерком, что и тогда. В Лоббесхорне.

Это… мой почерк?

Дрожащими пальцами Валентина разорвала конверт. Внутри была маленькая карточка, которая — словно по волшебству — тоже преобразилась. Пустой клочок бумаги превратился в послание, испещренное крошечным печатным текстом.

Это реально — или очередное видение, как та тень в вонючем подвале?

Она провела большим пальцем по острому краю карточки и порезалась. Кровь, вкус которой она ощутила, сунув палец в рот, стала последней деталью в механизме машины времени, которая с лязгом швырнула ее в прошлое.

Она снова чувствовала себя шестнадцатилетней — как в тот первый раз, когда ее заставили открыть адвент-календарь особого рода. Календарь не с шоколадом и мармеладом, а с темнотой, страхом и болью. Календарь, где за каждой дверцей ее ждало стихотворение. Такое же, как на карточке, которую она сейчас держала в дрожащих руках.

«Дверца 1:

Коль ты читаешь — слишком поздно,

Я тот, кто больше не уйдёт.

Мой взгляд незрим, мой голос грозен,

Пока порядок не придёт.

Мне срок был дан её рукою,

И я не в днях веду свой счёт.

Своей единственной тропою

Мой приговор тебя ведёт.

Я назову, какие двери

Тебе отныне отворять,

Какие страшные потери

Во искупление принять.

За грех, что душу разъедает,

Себя сломай и превозмочь.

Тот, кто себя не потеряет,

Не сможет пережить и ночь.

Хочешь проснуться утром зрячей?

Пусть полумёртвой, но живой?

Свободной, пусть и чуть не плача,

Омытой кровью с головой?

Тогда сейчас, любой дорогой,

Забыв про страх и суету,

Ищи заветную, вторую,

Спасительную дверцу ту».

Валентина до боли впилась зубами в костяшки пальцев, силясь проглотить рвущийся наружу крик. Но унять призраков прошлого, призраков десятилетней давности, она была не в силах.

Глава 33.

Десять лет назад. Замок Лоббесхорн.

Все называли его просто бараком. Ученики, учителя, даже родители — в те редкие мгновения, когда речь заходила об этом мокро-сером каменном строении, что угрюмо стояло в стороне от главного корпуса, за редким берёзовым леском. До пятидесятых годов здесь был лазарет, теперь же размещался так называемый хорт.

Пять помещений размером с класс — и, если считать все шкафы и столы, наверняка куда больше двадцати четырёх дверей. Не считая решётчатых окон. Те, как и главные ворота с аварийным выходом, всегда были наглухо заперты. Для двух единственных «гостей» хорта — Оле и Валентины — не существовало пути наружу. И не было способа подать о себе знак. Да и кому? Иногда до них доносился строительный грохот со стороны главного здания, но плотников, кровельщиков и прочих рабочих они так ни разу и не увидели. Никто, кроме Андреа, к ним не заглядывал. Сегодня правая рука Стеллы принесла коробку из-под обуви и — впервые — ушла сразу же, едва поставив её на пол в их спальне.

Чёрная, с выведенной серебристым маркером цифрой, коробка стояла перед ними. Как всегда, рядом лежал маленький мятно-зелёный конверт. На крышке застыла восьмёрка.

«Семь испытаний уже позади?» — пронеслось в голове у Валентины, и она машинально потёрла голову там, где не хватало небольшого пучка волос. Подарок от двери номер пять.

Не проходило и часа, чтобы они не думали о побеге. Вход в барак был устроен по принципу шлюза: двойная дверь. Сначала входишь через наружную, запираешь её за собой — и только потом отпираешь вторую. Когда-то этот тамбур удерживал зимой тепло, не давая ему вырваться наружу. Теперь Стелла использовала его как настоящую изоляционную камеру. Едва Андреа входила внутрь, она тут же запирала наружную дверь. У её цепного пса, судя по всему, был ключ только от внутренней.