Валентина закрыла глаза. Вспомнилась школьный психолог, доктор Силби, которая ей не поверила. Редкостная дрянь, но одна её фраза была болезненно точной: «Мы видим только то, что чувствуем». Глаз слеп. Картинку рисует мозг, наполненный радостью, тоской или страхом.

Она чувствовала себя разбитой. Неудивительно, что ей привиделось кошмарное, вонючее видение. Сначала она его учуяла, потом — увидела. А теперь, когда дверца закрыта, она его, кажется, и услышала.

Она резко открыла глаза, уставившись в потолок подвала.

Нет. Это не обман слуха.

Существо в лазе она, возможно, и выдумала. Но звуки были настоящими. И они пугали почти так же, как когда-то календари в Лоббесхорне.

Сами по себе — ничего страшного.

Только доносились они сверху. Над ней.

Шаги.

Кто-то в тяжёлой обуви ходил по дому «Лесная тропа».

Глава 26.

Там был не один человек. Судя по доносившимся снизу звукам, на первом этаже хозяйничали как минимум трое. Валентина с силой прижала кулак к сердцу, точно могла этим механическим давлением заставить его биться ровнее. И как ни странно, это помогло: упор в грудину и впрямь усмирял мятежный пульс. Дыхание выровнялось, а гул в ушах, поднявшийся вместе с чужими голосами, понемногу стих.

Один женский голос и два мужских. Они громко, без малейшего стеснения перекрикивали друг друга, но Валентина, застыв на лестнице, не могла разобрать ни единого слова. Тяжёлая дубовая дверь захлопнулась, а в подвальной глотке акустика была мерзкой. Она осторожно приотворила дверь, всего на щелочку, чтобы понять, что, чёрт возьми, происходит, — и в тот же миг толкнула ею кого-то по ногам. Этот кто-то испуганно вскрикнул — тонким женским голосом. Что-то, что незнакомка, должно быть, держала в руках, с мелодичным звоном разлетелось по полу. Перед глазами Валентины мелькнули осколки белой керамики, и она увидела, как тёмная, вязкая жидкость поползла в её сторону, к подвальной лестнице.

— Чёртова кочерга! — выдохнула женщина, нагибаясь. — Ты меня до смерти напугала!

«Господи, да ты меня — куда сильнее!»

Перед Валентиной, всё ещё стоявшей на ступенях, согнувшись в три погибели, возникло веснушчатое овальное лицо с неестественно голубыми, почти кукольными глазами и капризным, чуть надутым ртом. Лиловые губы распахнулись в пронзительном вскрике:

— Эй!

Её обдало мятно-жвачным дыханием, пока девушка — на вид чуть моложе её самой — кричала вглубь дома:

— Ансгар! Бруно! Я её нашла!

Незнакомка протянула Валентине тонкую, как тростинка, руку; на запястье бренчала целая гроздь фенечек и «браслетов-умоляшек». Валентина, инстинктивно чувствуя, что от этой особы не исходит угрозы, ухватилась за предложенную ладонь и позволила вытянуть себя из подземелья в тесный коридор.

— Фух… надеюсь, это не твой обычный парфюм, а просто ты приволокла с собой эту вонь снизу, — заметила незнакомка с дерзкой улыбкой.

У неё была короткая платиновая стрижка «под горшок», и голова действительно напоминала деталь конструктора Playmobil.

— Ну да, типичная Камилла, — донеслось слева.

Коридор был настолько узким, что девушка полностью загораживала вид на входную дверь.

— Как я погляжу, ты, растяпа, принесла богу напольных покрытий кровавую жертву в виде нашего глинтвейна.

— Я бы на тебя посмотрела, Ансгар, если бы рядом с тобой из ниоткуда в стене открылась тайная дверь, — фыркнула Камилла. Она говорила с такой скоростью, словно ей платили за каждое слово, вылетавшее изо рта со скоростью пулемётной очереди. — Тогда твоему драгоценному Бруно пришлось бы сейчас самому лезть в вашу берлогу за свежими трусами.

— Что мне пришлось бы? — раздался третий голос. Он доносился издалека — его обладатель, очевидно, стоял в гостиной.

Валентина, понемногу приходя в себя, протиснулась мимо Камиллы и наконец увидела остальных.

Ансгар, прислонившийся к лестничному пролёту, был, без сомнения, самым старшим из троих, хотя густая борода добавляла ему ещё пару лет сверху. Ухоженные каштановые волосы до плеч, слегка вьющиеся, ниспадали на воротник кожаной лётной куртки. Он был высоким и таким крепким, что дом казался для него на пару размеров маловат. Валентина даже испугалась: не начнёт ли всё строение ходить ходуном, если он забудет пригнуть голову, проходя по коридору.

Слева от него, на границе коридора и гостиной, стояла его полная противоположность — Бруно. Худой, с коротко стриженным ёжиком волос, ростом, пожалуй, на голову ниже Валентины, он выглядел так, словно дому «Лесная тропа» ещё только предстояло до него дорасти.

— Что вы здесь делаете? — спросила Валентина.

— Мы увидели свечу в окне! — виновато ответил Бруно.

Валентина нервно кивнула. Она и сама так подумала: Гитте ведь предупреждала об адвентском визите. Но вопрос был в другом.

— Я имею в виду… как вы сюда вошли?

— Дверь была открыта, — просто ответил Ансгар, кивнув на вход.

Холодный пот мгновенно сменился жаром. В одно мгновение Валентина почувствовала себя такой же опустошённой, как после изнурительного марафона: смертельно усталой и голодной, но слишком слабой, чтобы спать или есть.

— Открыта?..

«Не может быть. Я запирала дверь после ухода Хартмута и Гитте. На сто процентов».

— Открытые двери — обязательное условие для «живого» адвент-календаря, — рассмеялась за её спиной Камилла. — Я всё-таки спрошу: у тебя есть чем это вытереть?

Валентина пропустила вопрос мимо ушей — её оглушила одна-единственная мысль: дверь не была заперта.

— Совок, веник и тряпка — было бы идеально, — добавила Камилла.

Валентина махнула рукой:

— Потом уберу. Ничего страшного.

— Нет-нет, так не пойдёт. Ни в коем случае, — отрезала Камилла.

Она произнесла это с такой решимостью, что Валентина вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, которую отчитывает мать: «Убирайся сейчас же, а не потом».

— Успеется. Вы ведь пришли на адвентский кофе. А не на уборку.

Камилла вздохнула.

— Извини, я не хочу показаться грубой. Э-э… как тебя зовут?

Валентина машинально назвала своё имя.

— Окей, Валентина. Ты хоть что-нибудь знаешь о фэншуй?

— Камилла, прекрати, пожалуйста, — вмешался Ансгар. — Это утомляет.

Похоже, ему уже не раз доводилось выслушивать лекции о трёхтысячелетней китайской философии, где всё сводится к правильному течению «позитивной» энергии ци. О том, что об этом нужно думать ещё при строительстве, а уж при обустройстве — тем более, дабы ничто не нарушало гармонию между домом и человеком.

Оле обожал высмеивать доверчивых людей, которые всерьёз полагали: стоит покрасить стену «не в тот» цвет или прорубить окно «не на ту» сторону света — и ци нарушится, а жильцы начнут вечно болеть или страдать от хронической нехватки денег.

«Давай повесим над дверью колокольчики и подождём, — говорил он. — Если через три недели мы вылезем из долгов — я поверю».

Это была одна из его типичных умничающих сентенций, с которыми Валентина не могла согласиться безоговорочно. Она считала себя реалисткой, но всё же не была до конца уверена, что в подобных учениях нет ни капли истины. Некоторые вещи наука объяснить не в силах. Например, то чувство, что почти четверть года назад в её любимом берлинском кафе буквально набросилось на неё. Уже на пороге она ощутила: сейчас случится что-то страшное, нечто, что перевернёт всю её жизнь.

То был, должно быть, её сотый визит за два года. Почти каждый будний день она брала у стойки капучино без кофеина и булочку из четырёх злаков. Никогда прежде, входя в это крошечное кафе, она не чувствовала такого внутреннего мрака. Да и вообще — никогда не задумывалась об «ауре» места. До тех пор, пока не увидела руку. На стакане с латте макиато.

В ту секунду ледяной обруч сковал её тело. Она дрожала, желудок скрутило в тугой узел, а там, где ещё мгновение назад был язык, теперь торчала острая ледяная игла: стоило попытаться издать хоть звук, и она, казалось, сломается прямо во рту. Больше всего Валентине хотелось закричать, когда она поняла, кто именно сидит там и так безмятежно допивает свой утренний кофе.

— Я верю в фэншуй, — прервала Камилла её мысли, которые, словно обломок кораблекрушения, увлекли её в тёмный омут прошлого. — Можете смеяться, но я это чувствую. Здесь, в этой берлоге, полно негативной ци. Тёмной энергии. А эта лужа — прямо перед дверью в подвал, господи! — она убивает любой поток. Ты только посмотри, как выглядит это пятно.

Валентина опустила взгляд, но не увидела ничего, что пыталась ей доказать эзотерически настроенная девушка. Не увидела даже тогда, когда Камилла присела на корточки и пальцами обвела контуры разлитого глинтвейна.

— Это птица.

— Ну… если ты так считаешь, но…

— Не просто птица, Валентина. Ворон.

— Камилла, умоляю, — простонал Ансгар с лестницы.

— И вдобавок — лужа кроваво-красная.

Камилла подняла на Валентину глаза. А та невольно вспомнила своё видение: внизу, в шахте, паукообразная тварь отползала от неё на четвереньках — там, где для такого движения не было ни малейшего пространства.

«Мы видим то, что чувствуем».

— Прости, дорогая. Это знак смерти. Он говорит громче, чем череп. Я должна это убрать — прежде чем здесь случится нечто ещё более страшное, чем то, что, похоже, уже однажды произошло в этом доме.

Глава 27.

— Что ты тогда имела в виду? — спросила Валентина, остановившись у плиты.

Вместе с Камиллой она собрала осколки и вытерла лужу глинтвейна, и теперь их троица — её незваные, странные гости — расселась за кухонным столом. Валентина извинилась: о «живом адвент-календаре» она слыхом не слыхивала, а свеча в окне — лишь случайность, приманившая их. Оттого не нашлось даже печенья. Насколько она помнила, в её аккуратном списке подвальных запасов не значилось ничего долгохранящегося. И слава богу: иначе пришлось бы спускаться туда снова. Если Камилла улавливала «плохую энергию» наверху, Валентине не хотелось и представлять, как бы зашёлся её эзотерический маятник там, внизу, среди сырости и гнилостных запахов. К счастью, в шкафчике нашлась пачка фильтр-кофе; кофеварка уютно булькала, будто старалась заговорить вместо хозяйки.

— С чего ты взяла, что в этом доме случилось что-то страшное? — не отступала Валентина.

— Ошибка! Большая ошибка! — прыснул Бруно и тут же словил от Камиллы тяжёлый, мрачный взгляд, который, впрочем, его не остановил. — Всё, ты открыла ящик Пандоры. Теперь она будет без умолку забивать тебе голову своей эзотерической белибердой.

— Фэншуй, невежда, — отрезала Камилла. — И вообще, тебе бы стоило меня поддержать. Или твои фотографии не стали лучше продаваться, после того как я переставила у вас мебель?

— Совпадение, — буркнул Ансгар в свою чашку.

— Ой, да идите вы… — Камилла махнула рукой. — Что вы смыслите? В этом доме что-то было. Иначе и быть не может. Сколько ему лет — сто двадцать? Тут ведь не одни миролюбивые ангелочки обитали.

— Никто не спорит, — ровно сказал Ансгар. — Просто «нащупать» травматическое прошлое дома невозможно.

— Для эмпатического калеки вроде тебя — да, невозможно, — усмехнулась Камилла и, чтобы смягчить колкость, дружески ткнула его в плечо. Затем снова повернулась к Валентине: — А я чувствую здесь много горя. Здесь болели, страдали, здесь проливали слёзы. Если хочешь, могу устроить настоящее окуривание.

— Только не тем, чем ты сама, по слухам, дышишь, — хохотнул Бруно и тоже получил тычок.

— Какой бред! Я терпеть не могу наркотики. Простите. — Камилла встала и забрала у Валентины поднос с чашками. — Ты, наверное, решила, что мы клинические идиоты: врываемся, бьём посуду, а потом орём друг на друга, как базарные торговки. Давайте лучше начнём заново — представимся по-человечески.

Валентина и правда поймала себя на мысли, что эти трое — особенно их словоохотливая эзотерическая предводительница — отвлекают её удивительно мягко, почти спасительно. Без них она бы и дальше брела по кругу своих мрачных мыслей, от старых мужских пальто к подвалу, от которого несло могилой.

Она расставила чашки и водрузила в центр стола стеклянный кофейник, уже полный, рядом — ложки, сахар и пакет молока. Ансгар разлил кофе, а Валентина села так, что за её спиной оказалось рождественское окно со свечой — та трепетала живым огоньком, словно маленькое, упрямое сердце.

— В деревне нас кличут «отрядом ABC», — тараторила Камилла. — Ансгар, Бруно, Камилла. Для местных аборигенов — не так уж и дурно. Кстати… по нашему акценту, которого нет, ты, наверное, догадалась: мы не отсюда. Мы — «рыбьи головы». Я из Гамбурга. Бруно, ты же с Дарса? А, неважно. Теперь мы живём напротив — видишь ручей? — Она указала в окно, вниз, к дороге. Валентина из вежливости повернулась, хотя в темноте взгляд ни за что не цеплялся. — Вон там, вверх по тропинке, рядом с бывшей пекарней. В доме за ней у меня квартира с садом, а у этих двоих — мансарда. Ансгар и Бруно женаты три месяца, и, боже, это была лучшая свадьба в моей жизни. Ты бывала в Равелло?

— Для протокола, — вмешался Ансгар, не дав Валентине ответить, — на скольких свадьбах ты побывала до нашей?

Камилла закатила глаза.

— Вот поэтому он и работает в банке. Зануда, — сказала она Валентине и кивнула на Бруно. — Этот хотя бы занимается чем-то творческим, как я.

— Он фотографирует, — рассмеялся Ансгар беззлобно. — А ты гнёшь брекеты.

— Они должны сидеть с точностью до миллиметра, дорогой. Это и есть искусство!

Она показала ему язык, а потом снова впилась взглядом в Валентину.

— Ну а ты? Чем занимаешься? Стоп. Не отвечай. Я угадаю.

Камилла накрыла её ладонь своей, и Валентина едва не отдёрнула руку — не от отвращения, нет. От внезапной, простой нежности, которая на долю секунды выбила её из колеи. Слишком давно чужой человек не прикасался к ней так близко — без угрозы, без подвоха, просто по-доброму.

— Короткие ногти. Тени под глазами. Ты из медицины. Уход за больными? Медсестра? Ночные смены?