Она вздрогнула, словно от невидимого сквозняка.

— Боже… я не знала. Я здесь только учусь и совершенно не готова принимать гостей. Я купила лишь самое необходимое для себя.

— Вы здесь одна? — переспросила Гитте.

— Да.

— Ага… — протянула та.

И так же, как у цветочницы Урзель, лицо Гитте неуловимо изменилось. В её взгляде промелькнуло недоверие. Она чуть наклонилась, пытаясь заглянуть мимо Валентины на каменный пол в прихожей.

— Одна, значит?

— Почему вы спрашиваете? — Валентина обернулась.

И в тот же миг её накрыло сюрреалистическое ощущение, будто она — ассистентка в номере фокусника, и реальность только что подменили ловким движением рук. Как это возможно?

Ещё минуту назад в прихожей висела только её собственная зимняя куртка. Деревянная планка с крючками у лестницы была пуста.

Теперь же рядом с её чёрным пуховиком висело чужое пальто: тёмно-коричневое, кожаное, подбитое светлой овчиной. Оно было как минимум на три размера больше её собственного — и потому бросалось в глаза сразу, безошибочно. Под ним на каменном полу уже расползлась лужица талой воды.

Так, словно его хозяин только что вернулся с долгой прогулки по снегу и повесил его здесь.

Глава 22.

Удушье вернулось, сдавив горло. Будто она проглотила слишком большой ком, застрявший в пищеводе. И становилось только хуже, пока Гитте удалялась за её спиной, а Валентина смотрела на пальто так, словно это не одежда, а затаившийся зверь. Тихий, выжидающий, смертельно опасный. Ещё мгновение — и он прыгнет, стоит ей шевельнуться.

«Я, должно быть, его проглядела».

Иного объяснения не было. Пальто — в старческих пятнах, с запахом «Фебриза» и мокрой кожи — могло принадлежать хозяину или бывшему жильцу. Правда, лужа… Одна только лужа должна была броситься в глаза. Но если не это, то получалось нечто невероятное: кто-то чужой а) проник в дом, б) подкрался сзади, пока она говорила сперва с Хартмутом, потом с Гитте, и в) ни один из них не обмолвился ни словом о том, что за её спиной бесшумно вешают тяжёлое мужское пальто.

Хотя…

Хартмут ведь и правда несколько раз подозрительно заглядывал ей за плечо. И может, Гитте ушла так сердито, потому что увидела за спиной Валентины незнакомца и решила, что та лжёт?

«Я бы тоже не стала задавать вопросы, если бы у моей новой соседки в глубине дома мелькала тень».

Валентина потянула дверь на себя и закрыла её. Мысль о незваном госте пригвоздила её к месту. Она смотрела на тёмно-коричневую створку, исчерченную следами времени, и та казалась воротами в тюрьму: стоит повернуть ключ, и ты запираешь себя с монстром. Но Гитте только что говорила о «живом адвент-календаре». Скоро нагрянут новые гости. Валентине совсем не хотелось, чтобы следующий тип вроде Хартмута просто вошёл без стука.

Она стряхнула оцепенение и повернула ключ.

Затем дотронулась до пальто. Ледяное, влажное — куда холоднее воздуха в доме. Пальцы коснулись пожелтевшего меха подкладки, и по коже пополз зуд. Как от стекловаты — той самой, которой в интернате затыкали щели за батареями.

Она ощупала карманы и наткнулась на машину времени: мятный конвертик размером с кредитку, какие вешают на букеты.

«Берегись гнева Стеллы — иначе останешься в Лоббесхорне».

Фраза из прошлого швырнула её обратно в самую тёмную полосу детства.

Дрожащими пальцами она вытащила карточку.

Как тогда, когда ждала очередного наказания. Только теперь карточка была…

Пустой.

Ни текста. Ни рифмы. Ни приказа.

Валентина резко огляделась, словно виновник мог стоять за плечом. Убедившись, что пальто не хранит иных секретов, она оставила его висеть. Пока. Его вид раздражал, но времени не было. Во рту пересохло. Тело вибрировало, как натянутая струна. Подступила тошнота. Она знала: если сейчас не обуздать панику, её накроет. Нужно действовать. Проверить, нет ли в доме второго входа. Задней двери, через которую кто-то мог незаметно проникнуть внутрь.

Перед обходом она зашла в гостиную, к своему треккинговому рюкзаку. Раскрыла кожаный футляр для письменных принадлежностей, не больше книги. Справа — инструменты для рисования: воск, мел, маркеры, карточки. Всё на месте.

Валентина глубоко вдохнула и снова полезла в рюкзак. Достала косметичку, собранную с почти болезненной тщательностью, из серого водонепроницаемого нейлона. Она разворачивалась, как хирургический рулон для инструментов. Серебристый блеск металла внутри успокаивал. Сердце перестало биться о рёбра, пытаясь вырваться на волю. И пусть горло всё ещё сжимало, дышать стало легче — теперь у неё был выбор, чем себя защитить: перцовым баллончиком, скальпелем или пистолетом.

Глава 23.

Сегодня. Оливия Раух.

Обыскивать квартиру Валленфельса они не стали. Во-первых, они и так уже достаточно наследили. Но главное — Оливию сковывал липкий страх, что убийца не ушёл. Что он просто затащил начальника в соседнюю комнату и теперь сидит там, в темноте, выжидая. Картина возникла в голове слишком ярко: дверца кладовки распахивается, из чёрного проёма на неё бросается тень, и через мгновение она лежит на полу, чувствуя под рёбрами холод ножа. Мысль парализовала её. Она стояла перед кроватью с сапогами в руках, не в силах сделать и шага.

Оливия лихорадочно перебрала варианты. Выбора не было.

«По крайней мере, никакой рождественской дряни», — мелькнуло в голове, когда она свободной рукой нащупала телефон.

Мысль была идиотской и потому — спасительной. Её собственная сантаклаусофобия на миг заслонила собой вязкий воздух смерти, которым они дышали вместе с Элиасом. И то, что давило сильнее всего — отсутствие тела. Невидимое присутствие.

Она почти слышала, как в тишине хрустнула бы гирлянда на окне. Еловая ветка, мишура — любой адвентский реквизит сделал бы эту спальню ещё более чудовищной. Пустая, залитая кровью кровать на фоне праздничных намёков превратилась бы в издевательский натюрморт. Но тяжёлый, металлический запах крови будто отступил. Единственный светлый штрих в этом кошмаре. Похоже, к смерти и правда можно привыкнуть.

— Эй, ты что делаешь? — вырвалось у неё, когда она уже собиралась разблокировать экран.

Элиас, до этого стоявший как оглушённый, резко выхватил телефон у неё из руки.

— Что вы собираетесь делать?

— А как ты думаешь? Вызвать полицию! — Оливия протянула ладонь. — Верни телефон.

Элиас коснулся окровавленного лба и покрутил пальцем у виска.

— Ни за что. И что вы им скажете?

— Что им нужно немедленно искать тяжелораненого человека, на которого напали в собственной постели.

— Ага. И как мы объясним, что делаем на месте преступления? — Он ткнул пальцем сперва в кровавый хаос комнаты, а потом в своё лицо.

Она посмотрела на его ладонь в красных пятнах и устало выдохнула.

— Прости, Элиас, но это твоя проблема. Не моя. Ты сюда влез.

И следов он оставил щедро.

— Не волнуйтесь, я вас не брошу, — добавила она мягче. — Я скажу, что попросила помочь мне искать родителей Альмы. Разберутся.

«Если ты вообще решишь говорить правду».

— Вы слишком коротко мыслите, — неожиданно спокойно возразил Элиас. Ни истерики, ни дрожи — только холодная уверенность. И, что хуже всего, он был прав. — Бояться надо не мне. У меня нет мотива трогать Валленфельса. А вот вы — идеальная подозреваемая. Вчера у вас с ним был личный разговор.

Да. И разговор вышел не из приятных. Если копнуть, она почти пожелала ему смерти. Чёрт. И, наверное, слишком громко. В соседних кабинетах могли слышать.

И всё же. Если Валленфельс ещё жив, его жизнь зависит от их действий.

— Верни мой телефон!

Элиас сделал вид, что не слышит.

— Послушайте, фрау Раух. Это бессмысленно. Позвоним — и первыми окажемся под ударом за незаконное проникновение. Нас увезут, будут допрашивать всю ночь. А Валленфельсу от этого ни холодно, ни жарко.

Логика была железной. И Оливию от неё тошнило.

— Тогда что ты предлагаешь? Смыться? Оставить его умирать где-то, истекая кровью?

Элиас почесал затылок и забормотал, словно спятил:

— Жаль, что с ноября 2022-го таксофонов не осталось. Кажется, один ещё есть в Любарасе, но это далеко… и кто знает, работает ли развалина.

— Ты что несёшь?

— Раньше можно было позвонить анонимно. Из будки. Теперь — нет.

Ага. Вот оно что.

— А в интернет-кафе везде камеры. Следы останутся. Значит, остаётся только — купить предоплаченный телефон. Пойдёмте.

— Нет!

Он удивлённо поднял брови.

— Это слишком долго.

Оливия обошла кровать, нагнулась и, не раздумывая, произнесла:

— Есть вариант получше.

И нажала тревожную кнопку с прямым вызовом полиции.

Глава 24.

Тогда. Дом «Лесная тропа».

Валентина Рогалль.

Валентина выбрала перцовый баллончик — единственное оружие, с которым чувствовала себя уверенно. Для пистолета ещё не время. Пистолет — последняя черта. Интуиция шептала: не сейчас. Но она же подсказывала: держать его на виду в рюкзаке нельзя. Валентина подтащила кухонный стул к холодильнику, взобралась наверх и спрятала пистолет вместе с «косметичкой» на шкаф.

Она поклялась: больше никогда не быть беззащитной. Никогда — не быть добычей. Этот обет родился в те серые, предрождественские дни интерната, оставившие шрамы, которые ныли на перемену погоды.

Потому после школы она прошла курс самообороны, брала уроки на стрельбище и выслушивала наставления подозрительного «уличного тренера», который объяснил, как распылять газ, чтобы не ослепнуть первой. Если хозяин пальто действительно крадётся по дому, она ударит струёй ему в лицо. Без колебаний.

Прежде чем начать поиски, она снова полезла в рюкзак и нащупала спортивную маску для плавания. В тесных помещениях — единственная защита. Резинка больно дёрнула волосы, наглазники впились в кожу. Лучше борозды на лице, чем слепота от собственного оружия.

Она крепче сжала чёрный баллончик и поймала в стекле витрины своё отражение: нелепая фигура с вытянутой рукой и маской на лице. Почти смешно. Почти.

Кухня была пуста. Ванная тоже. Ни следа. Наверху — то же самое: ни в низкой спальне, ни в тесном туалете, ни в мансардном кабинете с выходом на террасу над гаражом. Она распахнула стеклянную дверь, и стёкла маски мгновенно запотели. Сердце подскочило к горлу. Она сорвала маску, боясь, что именно сейчас ей вцепятся в спину. Но за дверью не было ни души. Снег на крыше-террасе лежал нетронутым, гладким, как сахарная глазурь. Ни единого следа.

«Мы одни… одни… одни…» — крутилось в голове, как припев из прошлой жизни.

Что ж. Остаётся последнее. Шкафы распахнуты, под кроватью пусто, занавески отдёрнуты. Осталось одно место. Самое близкое — и самое страшное.

Она закрыла террасную дверь, вытерла запотевшие стёкла маски о джинсы, натянула её снова.

И пошла вниз. К подвалу.

Глава 25.

То, что в доме вообще был подвал, казалось чудом инженерной дерзости, особенно для постройки 1905 года. Кто-то сумел прорубить в гранитном склоне ход, похожий на штольню. Деревянную дверцу напротив ванной Валентина поначалу приняла за вход во встроенный чулан. Она была ниже, чем дверца собачьей будки, в которой садист-смотритель замка Лоббесхорн держал дога круглый год.

Из проёма ударило затхлостью, как от забытого в стиральной машине белья. Она посветила фонариком на гранитные ступени, уходившие в сводчатый колодец. Спускаясь, она поняла, что фонарик лишний: выключатель был внизу. Пыльная лампа без плафона качнулась на хрупком проводе.

Она окинула взглядом помещение, и в голове прозвучал голос Оле.

— Хочешь понять человека, посмотри на три места: ванную, машину и подвал, — сказал он ей, когда они только съехались. — Тело, душа и подсознание. Чем аккуратнее ванная, тем больше человек заботится о теле. Если каждое воскресенье ездит на мойку, значит, любит порядок в мыслях.

— Понимаю. А подвал — подсознание.

Оле кивнул.

— То есть если в подвале горы хлама, то и в голове завал? — предположила она.

Он улыбнулся.

— Наоборот. Человек эмоционален, он привязывается к вещам. Мы убираем их с глаз, в темноту, утешая себя, что не выбросили. Поэтому не бойся тех, у кого подвал похож на склад старьёвщика.

— А кого бояться? — спросила она, раздражаясь его менторскому тону.

— Бойся педантов. Одержимо аккуратных. Они делают вид, что держат хаос жизни в кулаке. А внутри у них бушует шторм из тёмных мыслей, ищущих выход.

Если его теория верна, то подсознание хозяина этого дома было перегружено до предела. Такого идеального подвала она не видела никогда. Здесь царила стерильность. Бетонный пол вымыт. Ни пылинки ни на пластиковых ящиках, сложенных с миллиметровой точностью, ни на отполированных стеллажах.

На стене висел план подвала с разметкой. Рядом — скоросшиватель с описью содержимого каждого контейнера. «Ёлочные украшения». «Гигиенические запасы». «Электроника и кабели». Она открыла одну коробку: на листке было перечислено ровно то, что лежало внутри. Учёт вели так, словно готовились к войне.

И только одно не вязалось с этой антисептической картиной — запах. Воняло, как в запертом общественном туалете. Когда она подошла к винному стеллажу, смрад стал удушающим.

Стеллаж оказался пуст и легко отъехал в сторону. За ним — эмалированная ревизионная дверца, приоткрытая на щель. Размером с печную заслонку. Она упиралась. Валентина потянула сильнее.

Когда дверца распахнулась, её сбило с ног волной запаха мочи и кала. Закашлявшись, она прижала рот и нос к сгибу локтя и посветила в отверстие. На миг разум провалился в темноту. Ей почудилось, будто что-то человекоподобное, перебирая конечностями, как гигантский паук, отползает от света. Она сорвала маску, стирая пот со лба.

— Чёрт… проклятье! — выдохнула она, поняв, что в панике захлопнула дверцу. Теперь её голыми руками не открыть.

Если она хочет понять, что видела, придётся искать инструмент. Да и тяжёлое пальто никак не могло попасть в дом этим путём: человек бы здесь не пролез.