— Ни за что! — возмутился Ансгар. — Она студентка. Приехала на каникулы готовиться к экзаменам.

— Правда? — Камилла прищурилась. — А где тогда книги? Где ноутбук? На столе пусто.

— Может, всё наверху. Она только приехала, Шерлок, — вставил Бруно.

— Я остаюсь при версии «уход», Ватсон, — упрямо отрезала Камилла.

— Да ну. Сейчас в больницах такой аврал, что никого не отпускают, если только человек не кровоточит из глаз. И вообще, никто не едет отдыхать один в такую глушь.

— Ты же поехала, — заметил Бруно.

— Банк меня перевёл. Моё заявление об увольнении уже лежало в принтере, когда я встретил Бруно на рынке, — сказал Ансгар и ласково сжал руку мужа. Жест выглядел так, будто ковш экскаватора осторожно сомкнулся вокруг каштана. — Ещё чуть-чуть — и мы бы разминулись, и я уехал бы обратно в Дюссельдорф.

— Да-да-да, «если бы да кабы», — отмахнулась Камилла. — Так что, Валентина? Что занесло тебя сюда? Чёрт… только не говори, что это из-за любовных страданий?

Она снова потянулась к её руке. И на этот раз Валентине пришлось отнять ладонь — иначе слёзы хлынули бы в ту же секунду. Пальцы она высвободила, но взгляд — нет.

Она смотрела в карибско-синие глаза Камиллы и почти тонула в них. Ещё мгновение — и правда сорвалась бы с языка: рот уже приоткрылся, губы сложились в слова «Я здесь, потому что…», ком стоял в горле. Но вдруг — словно от удара — момент оборвался.

— Думаю, мы все отлично понимаем, зачем эта особа сюда явилась, — прогремело из комнаты с камином.

На этот раз Валентина так вздрогнула, что едва не выронила чашку.

Старик выходил из гостиной медленно, но уверенно; презрение лежало в его взгляде тяжёлым могильным камнем.

— И если Рождество для нас свято, то приличие запрещает нам всем произнести сегодня хотя бы одно слово о намерениях этой женщины!

Глава 28.

— Думаю, мы все прекрасно понимаем, зачем эта персона здесь!

Голос звучал так, будто кто-то швырял булыжники на крышу из гофрированного железа. Каждое слово — жёсткое, с властным, не терпящим возражений отзвуком. Без сомнения, этот человек за свою долгую жизнь не раз отдавал приказы таким тоном. Владелец фабрики или судья — кто угодно из тех, кто уверен: стоит ему войти в комнату без приветствия, и все обязаны вскочить на ноги.

Старик опирался на трость. На нём было тяжёлое тёмно-синее пальто и криво надетая угольно-чёрная вязаная шапка. Голова, которую она согревала, казалось, держалась на непомерно тонкой шее — Валентине на миг померещилось, что, кивни незваный гость, и череп отвалится и покатится по кухне ей под ноги. Лишь со второго взгляда она заметила женщину рядом: старик придерживался за её узкое плечо свободной рукой, словно это была вторая опора. Женщина при этом выглядела ничуть не моложе. Валентина не понимала, как они вообще сюда поднялись. Да ещё и с большой сумкой, которую эта хрупкая старушка тащила сама.

— Просто чтобы не было недоразумений. Будь моя воля, я бы не пришёл. Но у моей жены Эдельтруд характер железный.

Он кивнул в сторону жены. Та добродушно улыбнулась, будто пытаясь своей мягкостью загладить его грубость.

— Она говорит, мы должны почтить праздник.

Он отстранился от Эдельтруд и вошёл на кухню, оставив её позади. Валентина уловила запах его тёмного древесного лосьона после бритья — неожиданно приятный, неуместно тёплый, словно старик принёс с улицы аромат леса. Он встал у плиты и оттуда ткнул тростью в сторону Валентины.

— Вы арендаторша моего дома?

«Моего дома?»

Валентина поднялась со стула, уверенно вздёрнула подбородок и решила: у неё нет ни малейшего повода отвечать на вопросы этого самодовольного старика, который смотрел на неё так, будто она — грязь на носке его сапога.

— Вы владелец?

Это было бы крайне странно. В турагентстве ей сказали, что хозяина она никогда не увидит: всё решается и оплачивается заранее. Предыдущие жильцы в отзывах именно это и хвалили — мол, ещё один плюс для тех, кто ищет уединения и не желает, чтобы его тревожили.

— Не в юридическом смысле, — ответила Эдельтруд вместо мужа, и тот тут же насупился. Было видно, что ему претит, когда кто-то говорит за него — даже собственная жена. — Мы Вайгерты, с Кирхвег. Как приятно, что вы приглашаете соседей на Адвент. Извините моего мужа. Бернхард продал дом «Лесная тропа»… давно, много лет назад. Но сердце его всё ещё здесь, и подниматься было нелегко. Слишком много воспоминаний…

— Пустяки! — буркнул Бернхард. — Знал бы я, во что они превратят мой дом — в этот рассадник греха, — ни за что бы не расстался с родительским гнездом. Я бы…

Он скривил лицо, словно приказав себе замолчать — так же, как минутой раньше своими первыми словами запретил всем говорить о причине пребывания Валентины.

«Мы все прекрасно понимаем, зачем эта персона здесь»

— Что вы имеете в виду под «рассадником греха»? — спросила Камилла. — Мы — Ансгар, Камилла и Бруно. Живём прямо напротив, у ручья, вроде коммуны. Мы здесь всего год, но ничего такого не замечали.

В её голосе отчётливо слышалось: «к сожалению».

— Как это — не замечали? — рявкнул Бернхард с выражением лица, напомнившим Валентине Клауса Кински в момент оскорбления публики. — Посмотрите на постояльцев, которым сдают мой добрый дом! Никогда — семьям. Только женщинам. И у всех у них есть одна общая черта, которая…

— Бернхард, пожалуйста! — перебила его жена. — Сейчас не время.

С натянутой улыбкой Эдельтруд поставила сумку на стол и извлекла из неё штоллен на тарелке, уже готовый к подаче.

— Он с изюмом и марципаном. Я сама пекла. Если у вас найдутся тарелки и приборы, то…

Бернхард проигнорировал её очередную попытку сгладить его хамство и пошёл дальше.

— Все — молоденькие. И не такие уж уродины, чтобы непременно быть без мужика. Но одинокие, как и вы тут…

Короткий приступ кашля не дал ему договорить. Он прикрыл рот рукой — той самой, которой только что указывал на Валентину.

— И что плохого в одиноких женщинах? — немедленно подхватила Камилла. — И как они могут здесь грешить, если они одни?

То ли ей и вправду был нужен ответ, то ли она просто хотела поддеть старика. Скорее всего, и то и другое, подумала Валентина.

— Да они не здесь грешили! — прошипел Бернхард, когда кашель отступил. — Эти стены, слава богу, не были свидетелями их грехов. В отличие от ваших!

Он без стеснения впился взглядом сначала в Ансгара, потом в Бруно. Те на провокацию не поддались — напротив, широко улыбнулись и демонстративно взялись за руки. Бернхард с отвращением покачал головой.

Это стало последней каплей. Валентина решила, что пора обозначить границы этому гомофобному мерзавцу.

— Спасибо, что нашли время прийти ко мне, — сказала она, обращаясь к Эдельтруд. И тут улыбка в её голосе застыла льдом. Она посмотрела прямо в глаза старику: — Но, думаю, будет лучше, если вы сейчас же уберёте отсюда себя и свою сморщенную задницу обратно в деревню.

Кто-то — Валентина не разглядела кто — шумно втянул воздух. Камилла издала странные, булькающие звуки, словно человек, из последних сил сдерживающий хохот.

На краткий миг старик застыл, будто восковая фигура, лишённая жизни. Затем его рот с яростью распахнулся:

— Видишь?!

Бернхард затряс тростью в сторону жены.

— Я тебе говорил! Ты не хотела меня слушать. А теперь сама убедилась и на собственной шкуре испытала это асоциальное отребье!

И, бросив: «Пойдём, Эдельтруд. По крайней мере, мы исполнили свой христианский долг», — он зашагал из кухни. Если при появлении казалось, что он нуждается в поддержке, то теперь, уходя, он буквально волок жену за собой — через гостиную к выходу.

— Господи, ну и цирк уродов! — фыркнула Камилла, когда за ними захлопнулась дверь.

— Его жену даже жаль, — сказал Бруно, отламывая кусок штоллена. — М-м… Вкус на мужчин у неё отвратительный. А вот на выпечку — превосходный. Это божественно!

Валентина, всё ещё смотревшая в гостиную, куда они только что удалились, слушала вполуха. Всё, что она делала, происходило словно само по себе. Механически, как в тумане, она подошла к шкафам, достала тарелки и приборы, расставила их на столе.

— Ну же, Валентина, давай. Не мучай нас, — протянула Камилла, лениво облизнув губы и хлопнув ладонью по стулу рядом с собой. И с нарочитой, театральной развратностью в голосе добавила: — Садись и исповедуйся. В чём же ты, грешница, так страшно согрешила?

— Что… простите? — переспросила Валентина, и вся троица рассмеялась.

Наверное, они решили, что она притворяется, будто не услышала, чтобы избежать неловкого ответа. Но она и вправду не поняла вопроса. На уши вдруг навалилось давление, как в самолёте при посадке. Слова гостей доносились до неё глухо, издалека, будто через толщу воды.

— Извините… я немного не в себе, — призналась она и села.

На этот раз её руку взял Бруно — чуть крепче, чем Камилла, но так же тепло и заботливо.

— Эй, не думай об этом старом хрыче. Он застрял в прошлом и не стоит ни секунды твоей жизни.

— К тому же, ты ему так врезала — по заслугам, — одобрил Ансгар.

Валентина попыталась улыбнуться — получилось с трудом. Больше всего ей хотелось сбежать от этой странной адвентской компании в ванную и умыться ледяной водой.

Чтобы успокоиться. Настолько, чтобы снова отличать реальность от воображения.

«Это из-за меня? Из-за моего состояния?»

«Это побочный эффект — что я, возможно, вижу то, чего нет?»

Но дело было не в старике и не в его выходке. С того момента, как он исчез, её мысли упрямо вращались вокруг другого — крошечной детали, призрачной, более нереальной, чем миг пробуждения после кошмара. Она даже не столько увидела, сколько почувствовала. В ту самую секунду, когда она оскорбила Бернхарда, и он, взбешённый, вылетел из кухни.

Улыбка.

Она изменилась. На долю секунды. С виноватой — на довольную. С покорной — на дьявольскую.

Но, может быть… может быть, — думала Валентина, — мне просто показалось.

Может, никакой торжествующий демон не вспыхнул в глазах Эдельтруд, когда муж приказал ей уходить.

Она едва успела закончить эту мысль, как в доме «Лесная тропа» разверзся настоящий ад.

Глава 29.

Сегодня. Оливия Раух.

Мягкие нишевые диванчики в придорожном кафе напоминали американский дайнер — и в этом было что-то до смешного уместное: совсем недавно Оливии пришлось бежать из жилого комплекса, скопированного с американского мотеля. На пластиковых столиках даже красовались крошечные джукбоксы — правда, мёртвые, чисто декоративные.

— Я всё обдумал! — выпалил Элиас и, неловко протиснувшись, сел напротив. Парку бросил рядом. Воротник и манжеты его свитера были влажными — следы того, как он в туалете на заправке оттирал кровь с лица и рук. Остановиться здесь было решением Оливии — стоянка у Миттенвальде на А10 работала даже в столь поздний час, а умывальники находились в дальнем, отдельном крыле. Они припарковались у самого входа и какое-то время следили за дверью, пока не убедились: никто не войдёт и не уставится на Элиаса так, словно он сбежал со съёмок фильма ужасов.

Впрочем, он мог бы спокойно пройти и через главный вход. Персонал там сводился к одному человеку, столь же безжизненно-ленивому, как сосиски, что уныло вращались в подогревателе на стойке.

Парень-стажёр даже не оторвался от телефона, когда Оливия вошла через раздвижные двери. И, кажется, не оторвался и позже, когда пробивал два кофе, с которыми она ушла к самому дальнему столику ждать Элиаса.

— И я ещё кое-что придумал, — продолжил аспирант, настороженно озираясь по сторонам.

Судя по количеству фур на парковке, здесь должно было кипеть от людей. Но в зале, кроме них, сидел лишь один дальнобойщик в бейсболке «Volvo», забившийся в угол вне пределов слышимости и сонно сжимавший банку с энергетиком. Учитывая, что он никак не отреагировал на её появление, он вполне мог спать сидя.

— У меня есть план, — повторил Элиас.

— Меня это не интересует, — отрезала Оливия. — Слушай внимательно, повторять не стану. И да, с этого момента — на «ты». После твоего безумного номера у Валленфельса я поняла: до взрослого поведения тебе ещё расти и расти.

— Можно я хотя бы…

— Нет. Вопросы задаю я. И меня интересует только один: это был ты?

— Что?

— Ты что-то сделал Валленфельсу?

— Я? — Элиас отчаянно заморгал, вскинул руки и замахал ими, будто отгоняя обвинение. — Нет! Ни в коем случае. Я пытался помочь!

Оливия не раз слышала на семинарах Дирка Айлерта, специалиста по микромимике: не существует «волшебного» признака лжи. Ни взгляда вправо-вверх, ни потирания носа, как уверяют в фильмах. Никакой предательской «носовой» метки Пиноккио. Вычислять ложь трудно; нужно понимать, что происходит в мозге. Проще всего представить алфавит: произносить его вперёд большинство взрослых может, одновременно топая ногой или морща лоб. Но стоит попросить произнести его наоборот, как у многих словно отключается тело: жесты и мимика застывают, обычно где-то после буквы «Х». Суть проста: пока человеку не нужно думать — как об алфавите или о правде, — его пластика остаётся живой. Но как только приходится напрягаться — как при обратном алфавите или при выдумывании лжи, — мозгу не хватает ресурса держать мимику под контролем. Тело сковывает.

Элиас, отвечая, моргал, жестикулировал и говорил потоком — слишком живо, чтобы выстраивать ложь. И этот прямой, ясный взгляд… Для Оливии этого было достаточно.

Он не причинял Валленфельсу вреда. И уж точно не сделал ничего хуже.

— Ладно. Я тебе верю. Хотя до сих пор не понимаю, что, чёрт возьми, там произошло.

— Я…

— Тихо. Я не закончила. Приготовься: сейчас будет длинный монолог.

Элиас кивнул и втянул голову в плечи, как побитый пёс.

— Я помогла тебе тем, что не вызвала полицию. Возможно, это была вторая самая глупая вещь в моей жизни.

«После самой глупой — попросить тебя достать мне дело об усыновлении Альмы, взломав систему берлинской службы по делам молодежи».