Когда она вышла из машины, над головой вспыхнул уличный фонарь, среагировав на движение.

Элиас сказал, что Валленфельс живёт в девятнадцатой квартире, в крайнем блоке справа, наверху. Но Оливия дошла лишь до лестницы и увидела на нижней ступени сжавшуюся в тени фигуру. Это был её докторант. Он обхватил себя руками и дрожал всем телом.

— Что случилось?

Элиас медленно поднял голову. Их взгляды встретились, и ей показалось, что она смотрит на тёмную сторону Луны — в его глазах стояла ледяная, беспросветная ночь.

Его зубы никогда не казались ей такими белыми — просто она ещё не видела их на фоне такого чудовищного контраста.

Лицо Элиаса было залито кровью — густой, чёрно-красной, маслянисто блестевшей в свете фонаря.

— Господи… что с вами?

— Со мной всё… всё нормально. Но он… он…

Элиас замер с приоткрытым ртом, словно у него кончились слова.

Боже, что он натворил?

Оливия рванула наверх, перескакивая через ступеньки.

Дверь девятнадцатой квартиры была распахнута. Просторное помещение сияло светом, будто здесь готовились к завтраку, а не стояла половина третьего ночи.

— Есть кто-нибудь? — крикнула Оливия, входя в прихожую.

Порядок, машинально отметила она.

Свежие цветы в вазе. Одна-единственная куртка на вешалке. Ключи от машины и входной двери — на ключнице у стены.

Почти маниакальный порядок. Даже сейчас она не могла отключить профессиональный автоматизм: взгляд рефлекторно цеплялся за детали, по которым можно прочитать человека. А что говорит о внутреннем мире больше, чем его дом?

Датчик движения, притаившийся под потолком, как скворечник. Чуть дальше, между гостевым туалетом и зеркалом, — блок управления сигнализацией. Та же модель, что была у них в прежнем доме.

На панели торчала бело-зелёная наклейка охранной фирмы — странно, обычно такие клеят на входную дверь, чтобы отпугнуть воров. Оливия была в тонких шерстяных перчатках, и открыть крышку без ногтей оказалось непросто.

OFF/AUS.

Эта надпись объясняла всё: почему не выла сирена и почему не приехала охрана. Валленфельс не включил систему, даже ночной режим.

Оливия понимала, что цепляется за эти мелочи, лишь бы оттянуть неизбежное. Не идти туда, где произошло нечто настолько страшное, что Элиас, весь в крови, скорчился от ужаса на лестнице.

Ладно. Вперёд.

Она прошла по коридору мимо кухни и гостиной. Толстый ковёр впитывал звук шагов.

Опустив взгляд, она увидела на ворсе тёмные отпечатки больших ботинок, ведущие к выходу.

Элиас?

Стены украшали безликие репродукции из мебельных магазинов, прерываемые семейными фотографиями. На первой — Валленфельс рядом с детской коляской и женщина с усталым лицом, стоящая чуть поодаль, словно чужая на этом празднике жизни.

Чем дальше Оливия шла, тем сильнее коридор напоминал галерейный трюк, где лицо на портрете стареет с каждым шагом. Так же «старел» и ребёнок на снимках: малыш в пижаме с героями Marvel, школьник с брекетами, подросток с пушком над губой. Она остановилась у последней фотографии. Как и на двух предыдущих, на ней были только мальчик и Валленфельс, без матери. И снова она поймала себя на трусости. Она разглядывала снимок со спортивного награждения, лишь бы не проверять, не обманывает ли её обоняние.

Металлический запах крови — он шёл оттуда, от приоткрытой двери спальни, где ворс ковра был темнее всего.

Словно там пролили красное вино.

Или кровь.

Глава 20.

Следы вели прямо к кровати.

Оливия застыла в тёмной луже у порога, но, облачённая в перчатки, всё же распахнула дверь спальни настежь.

Господи…

Если бы у отчаяния был запах, то здесь, в спальне Валленфельса, его можно было бы попробовать на вкус. Пот бессонной ночи, затхлый дух и тяжёлые, кровянистые испарения свежих ран — тот самый больничный привкус, преследующий в палатах после операций.

Горели все лампы: прикроватные, потолочные споты. Ни тени, ни полумрака, способного пощадить её и оставить хоть крупицу неизвестности. Свет безжалостно выжигал каждую деталь.

Кровавая бойня.

Невозможно было понять, какого цвета когда-то была кровать, прежде чем на ней кого-то буквально выпотрошили. Оливия смотрела на место, где человек, вероятно, умирал в муках, испуская последний вздох. «Вероятно» — потому что тела не было. Ни следа. Лишь дорожка брызг на светлом ковролине, тянущаяся от постели к двери, к той самой луже, в которой она стояла минуту назад.

И снова отпечатки ботинок. Элиас. Она не сомневалась. Он в панике бежал отсюда, оставляя эти следы. Чтобы не добавить к ним свои, она расстегнула молнии на сапогах, выскользнула из них и на цыпочках, в одних носках, вошла внутрь, ступая лишь на чистые островки ковра.

Боже…

Когда до кровати оставалось расстояние вытянутой руки, она в ужасе зажала рот ладонью.

Если бы это были декорации, реквизитору бы сказали, что он переборщил. Пятна слишком широкие, беспорядок слишком демонстративный: сорванный абажур, опрокинутая тумбочка. Возможно, Валленфельс сам сдвинул её, пытаясь дотянуться до белой коробочки размером с пивную подставку у изголовья.

Коробочка походила на выключатель, но на ней был тот же логотип, что и на панели сигнализации. Тревожная кнопка. Такая же, как у неё дома: нажмёшь — и уходит тихий сигнал.

Но добраться до неё он, видимо, не успел. Иначе дом давно бы оцепила полиция.

Оливия резко обернулась — и вскрикнула. В дверях стоял Элиас.

— Господи, что здесь происходит?! — сорвалась она на крик. Растерянность, напряжение и страх выплеснулись тяжёлыми, острыми словами. — Вы совсем с ума сошли? Зачем вы сюда вломились? Что случилось?

Студент лишь покачал головой и, не глядя на неё, оттеснил в сторону.

— Я… я ничего не понимаю, — простонал он, уставившись стеклянным взглядом на окровавленную постель. И вдруг по-детски зажал уши ладонями, словно испуганный ребёнок, не в силах больше слушать крики.

Оливия инстинктивно отступила, бросив взгляд на окна. Успеет ли она выпрыгнуть со второго этажа, если придётся?

Она снова посмотрела на Элиаса, на кровавую простыню, на его лицо.

— Это вы? — прошептала она, и в этом шёпоте дрожало всё. А если он не просто странный чудак? Если он — психопат? Неужели она годами не видела очевидного?

— Это невозможно, — прохрипел он, не ответив прямо. Голос его был таким же сиплым, как по телефону, когда он пытался говорить тихо, чтобы Валленфельс его не услышал.

— ЭЛИАС! — крикнула Оливия, словно могла выдернуть его из оцепенения. Он будто замедлялся: движения становились вязкими, голос — всё тише. — Откуда у вас кровь на лице?

Он снова покачал головой.

— Я… не могу это объяснить.

— Нет-нет-нет. Не пытайтесь спрятаться за шоковую амнезию. Вспоминайте!

— ДА Я ВСПОМИНАЮ! — заорал он и тут же прикрыл рот рукой. — И всё равно… не понимаю.

А потом он произнёс фразу, от которой ей захотелось заткнуть уши.

— Я думал… залезть к нему в постель!

«Господи, он и впрямь психопат», — пронеслось у неё в голове.

— Там! — выкрикнул он, и его указательный палец затрясся, указывая на кровать.

Оливия не решалась отвести от него взгляд.

— Вы хотели залезть к нему в кровать?..

— Да. Встать на него. Чтобы лучше удержаться.

И когда она уже лихорадочно просчитывала, как проскользнуть мимо него к машине, он сказал нечто, что одновременно принесло облегчение и ещё больше сбило с толку.

— Для непрямого массажа сердца… Но я не знаю, как правильно. Я испугался. Я только на секунду его коснулся… потом случайно вытер кровь себе о лицо — клянусь, это было так мерзко… Я ушёл. Я ждал вас снаружи!

Оливия смотрела на него, не в силах сомкнуть губы.

— Подождите… Вы хотите сказать, что…

Элиас снова яростно ткнул пальцем в сторону кровати. На этот раз она заставила себя посмотреть туда, куда он указывал.

— Да. Только что его труп лежал там.

Глава 21.

Тогда. Дом «Лесная тропа».

Валентина Рогалль.

Накинув петлю на шею, Валентина, не поднимая глаз, прошла обратно в ванную. Под ногами лежал холод старых гранитных плит — он сочился сквозь плотные спортивные носки, натянутые поверх колготок, и впивался в икры ледяными иглами.

Она снова взобралась на шаткий пластиковый стул. Руки, ставшие чужими, дрожали, когда она перекидывала свободный конец верёвки через отопительную трубу. Пальцы, не доверяя себе, обмотали его ещё раз, и ещё. Подойдёт.

Она как раз проверяла, легко ли петля скользит по коже — затягивается и ослабевает, — когда в дверь ударили. Резко, настойчиво. Валентина застыла. На миг сознание обожгла мысль: не открывать. Но стук не унимался, наоборот — он нарастал, становился требовательным, будто там, снаружи, кто-то знал, что она торопится.

— Минуточку! — крикнула она. Сорвала петлю, спрыгнула со стула и рванула занавеску для душа, пряча верёвку из виду.

Пальцы сами собой пригладили волосы. Сердце спотыкалось. Она дошла до двери, приоткрыла её.

— Добрый день?..

На пороге стоял старик, чьи лучшие годы не просто миновали — время стёрло их до основания. Возможно, когда-то его волосы были густы и черны; теперь же из-под зелёной фетровой шляпы пробивались лишь редкие седые космы. Он молча приподнял шляпу — жест получился сухим, почти механическим. Может, и глаза его в юности сияли голубизной, но сейчас они казались мутными, подёрнутыми усталой пеленой. Валентина невольно подумала: видит ли он хоть что-то сквозь эти поцарапанные очки? И может, он и впрямь когда-то был статным мужчиной, вот только теперь горб не позволял ему смотреть ей в лицо. Он пытался заглянуть в дом ей за спину, и делал это с такой мрачной, безжизненной враждебностью, словно искал подтверждение своим худшим подозрениям.

— Я могу вам помочь? — спросила Валентина, против воли проследив за его взглядом.

В прихожей — никого. Только её зимние ботинки под электрощитком.

Старик кашлянул в локоть. Голос его прозвучал неожиданно низко, почти гулко:

— Мне уже не помочь.

— Что, простите?

— А вот вам — да.

Ледяной порыв ветра прокрался под штанины его вельветовых брюк и скользнул мимо неё в дом. Она поёжилась и совершила ошибку: ответила на странность вместо того, чтобы захлопнуть дверь.

— Это вы о чём?

Старик оскалился, как пёс перед броском, и рявкнул:

— Я знаю, что здесь происходит! Я знаю, через что в этом доме проходят женщины!

— Я… я ничего не понимаю.

— Вам лучше немедленно уехать. Или хотя бы запереть дверь. И ни в коем случае не оставлять гореть свечу.

— Свечу?..

— На вашем месте я бы убрал её с окна. Пока не поздно.

Он вставил ногу в проём. Валентина заметила — слишком отчётливо, неуместно: ботинки на нём разные. На одной ноге — чёрный «будапештер» с треснувшим носком, на другой — рабочий ботинок со стальной вставкой. Именно им, тяжёлым, он и блокировал дверь.

Она всё равно надавила на створку, давая понять, что разговор окончен.

— Извините, — произнесла она ровно, — не хочу показаться невежливой, но я бы хотела закончить.

— Я вас пугаю? — Старик прищурился. — Хорошо. Это и было моей целью.

Он медленно провёл языком по губам. Пульс Валентины зачастил.

— Вы хоть понимаете, что наделали?

Она покачала головой — не столько в знак ответа, сколько от растерянности, не зная, как отделаться от этого человека.

— Окно, — проговорил он с нажимом, по слогам. — Вы его украсили. Это видно. Это видит каждый прохожий. Это приглашение!

— Приглашение… куда? — вырвалось у неё.

— Так вы не знаете? — Он резко замотал головой. — Господи… вы не знаете. Вы…

— Хартмут?

Женский голос разорвал тишину, будто выкрикнутый из пустоты. Вздрогнул старик. Вздрогнула и Валентина — она не слышала ни шагов, ни хруста снега. Лишь мгновение спустя из-за ели, росшей между сараем и гаражом, показалась женщина — крепкая, круглолицая, с густыми волосами, отливающими холодной синевой. Вместо пальто на ней был фартук, а руки — в муке и липком тесте. От неё пахло кухней и выпечкой, словно она на секунду оторвалась от рождественского печенья.

— Вот ты где, Хартмут. — Она повернулась к Валентине. — Простите, пожалуйста. Мой отец иногда от меня сбегает.

Соседке на вид было лет пятьдесят. Она указала вверх по склону на маленький домик, и Валентина заметила узкую тропку в снегу, соединявшую их участки.

— Мы Лакнеры, живём вон там. Меня зовут Бригитта, но все зовут просто Гитте. — Она протянула руку, и Валентина, не успев опомниться, пожала её. — Он вас не напугал? Не слушайте его. Он уже не совсем в себе.

Гитте наклонилась к отцу и прошипела что-то на ухо — так быстро и чуждо, словно на другом языке. Что бы это ни было, Хартмут безмолвно развернулся и упрямо зашагал обратно по тропинке.

— Он сегодня слишком мало пил, — пояснила Гитте и по-дружески взяла Валентину за руку. От внезапного тепла её пальцев по коже пробежала приятная, почти детская дрожь. — Но у вас, кстати, очень красиво. Правда. Вы умница. Такого давно не было… если подумать, кажется, вообще никогда.

— Простите… о чём вы? — спросила Валентина, окончательно сбитая с толку.

— О живом адвент-календаре.

Гитте улыбнулась. Широко. Валентина увидела блеск её зубов, но не увидела улыбки в глазах.

— Мы очень гордимся, что остаёмся единственной общиной в округе, где ещё чтят этот обычай. Участвует всё меньше людей. А ведь раньше считалось правилом хорошего тона — выставить зелёную свечу на подоконник и присоединиться. Кто не ставил — тот словно отказывал своим, становился чужим. Говорили, раньше каждый день открывали дом: кофе, пироги, адвентские песни… Не только по выходным, как теперь.

Свеча. Знак приветствия. Приглашение.

Валентине стало дурно. Медленно, нехотя в сознание пробивалась мысль: в бредовой речи Хартмута было зерно правды.

«Окно. Вы его украсили. Это видно. Это видит каждый. Это приглашение!»