– Прости меня, Пол…

Есть столько всего, о чем я хотела бы рассказать тебе прямо сейчас, когда нам грозит долгое расставание. Я бы хотела, чтобы нам дали время, и я могла поведать тебе о том дне.

Дне, когда умерла Марисоль Соса.

Ты не пожелал ничего слышать о ней, когда я вернулась домой тем вечером: беспомощная, переполненная горем и чувством вины. Ты все еще был угрюм и молчалив после нашей ссоры.

Ранее утром, перед работой, я еще раз попросила тебя о разводе, и ты, не задумываясь, грубо высказал свои обычные угрозы.

– Никто не заберет у меня моего сына, – сказал ты, хотя у меня и не было намерения разлучать тебя с Тристаном. Я слишком сильно люблю своего мальчика, чтобы позволить ему расти без отца.

В тот вечер ты посоветовал мне смириться с произошедшим и выпить чего-нибудь покрепче, как делают все остальные, когда у них выдается дерьмовый день. Это были твои слова. Ты заявил, что тебя тошнит от моей драматичности, от того, что я приношу домой все эти глупые больничные истории. Я до сих пор помню, как проливала горькие слезы, пока ты не крикнул:

– Заткнись на хрен с этим дерьмом!

Я подчинилась. И никогда больше не упоминала при тебе Марисоль Сосу. Но теперь чувствую, что должна это сделать.

Ей было семнадцать, и она выбрала неподходящий день, чтобы встретиться со своими друзьями в торговом центре. Выходя из него, она прошла под строительными лесами. Красивая девушка с ямочками на щеках и длинными волнистыми каштановыми волосами. Амбициозная балерина и отличница. Ее мать показала мне, как выглядела Марисоль до трагедии, какой она была раньше.

Когда я впервые увидела эту девушку на каталке, она выглядела иначе. Прозвучал пронзительный вой сирены скорой помощи и прервал мою утреннюю рутину работу по пополнению запасов тележек. Я стояла рядом с доктором Грантом, когда носилки вкатили в двери приемного покоя. Медики двигались быстро, перекрикивая друг друга напряженными, настойчивыми голосами.

– На семнадцатилетнюю Марисоль Сосу обрушились строительные леса, когда она выходила из торгового центра. Травма шеи, подозрение на повреждение спинного мозга – паралич всех конечностей. Ожог более сорока процентов тела, второй и третьей степени.

Мужчина резко кивнул, оценивая ее состояние.

– Давление?

– Семьдесят на сорок. Еле держится, – ответил парамедик. – Пульс нитевидный, сто тридцать. Сатурация восемьдесят четыре процента. Она с трудом дышит. По пути мы использовали кислородную подушку, но в какой-то момент она стала лучше дышать самостоятельно.

Я уже двигалась, надевая перчатки, и заняла позицию рядом с доктором Грантом, направляя каталку в третью травму.

– Как она получила ожоги? – уточнил он.

– Разлился растворитель для краски, – ответил парамедик. – Возгорание произошло из-за оголения электропроводки, когда леса упали. Ее зажало металлической секцией, пока распространялся огонь.

– Марисоль, – позвал доктор Грант, склонившись над ней. – Ты меня слышишь?

Она распахнул глаза – в них читался неподдельный ужас. Девушка приоткрыла губы, словно хотела что-то сказать, но не издала ни звука – только сипение. Ее дыхание было поверхностным, частым и хриплым.

– Мы здесь, – тихо сказала я, наклоняясь ближе к ее уху. – Теперь ты в безопасности. Мы тебе поможем.

Мы переложили ее с каталки на травматологическую кровать. Она была поразительно неподвижна, если не считать отчаянно бегающих глаз и разинутого рта. Кожа была в пятнах и кровоподтеках, а на шее, руках и торсе виднелись участки обугленной ткани. В воздухе висел тяжелый запах горелой плоти, едкий и металлический, он бил мне в нос, и никак нельзя было от него отделаться.

– Шейный воротник на месте, – крикнул кто-то.

– Перевернем ее, – приказал доктор Грант. – Меры предосторожности для позвоночника. Раз, два, три.

Мы осторожно перевернули ее, чтобы оценить степень ожогов. Ошеломленная команда замерла ненадолго, затем мы продолжили.

– Нужен венозный катетер, – произнес Майкл, протягивая руку к капельнице. Его голос на мгновение дрогнул, но он справился. – Нужна жидкость – много жидкости.

– Показатели ухудшаются, – предупредила медсестра настойчивым тоном. – Давление падает, шестьдесят.

– Сделайте две инъекции эпинефрина, – велел мужчина. – И рентген шейного отдела позвоночника и грудной клетки. Назначьте компьютерную томографию, хотя я сомневаюсь, что она будет достаточно стабильна для перевозки.

Мониторы дико запищали, комната погрузилась в симфонию контролируемого хаоса. Устанавливая капельницу, я старалась сосредоточиться на своих руках, у меня на лбу выступили капельки пота.

Как только игла была введена, я сделала шаг назад, пытаясь избавиться от тревожной мысли.

Она чей-то ребенок. И нет никакого способа…

– Санни, попроси кого-нибудь найти ее мать, срочно. Я не знаю, как долго… – я поперхнулась словами, а доктор Грант бросил на меня быстрый взгляд, за которым последовал кивок.

– Ожоговая бригада уже в пути, – сказал кто-то, но я едва обратила на это внимание.

– Паралич нижних конечностей, – сдавленным голосом пробормотал врач. – При таком повреждении спинного мозга у нее нет шансов восстановить какие-либо функции. Еще необходимо интубирование.

– Кровоснабжение нарушено, – предупредила другая медсестра. – У нее холодеют конечности.

У меня перехватило дыхание, когда я взглянула на лицо Марисоль. Ее глаза были закрыты, ресницы слиплись от сажи и пота. Она была молода, чертовски молода. Черты девушки несмотря на отек и синяки, были нежными, почти кукольными. Я не могла избавиться от мысли о том, как она выглядела до несчастного случая. Какая у нее была жизнь? О чем она мечтала?

– Мы нашли мать, – тихо сообщила одна из медсестер. – Она уже в пути. Должна быть здесь с минуты на минуту.

Это было быстро. Слишком быстро.

– Откуда она?

Медсестра бросила на меня мрачный взгляд.

– Третий этаж. Онкологическое отделение.

О, боже.

Я взглянула на Майкла, и он кивнул.

– Давайте стабилизируем ее, насколько это возможно. Аманда, еще один газовый анализ крови, сейчас же.

– Да, доктор. – Мой голос звучал тверже, чем я себя чувствовала. Продолжая бороться со слезами, действовала на автомате: брала кровь, проверяла показатели, настраивала параметры. Но сознание у меня плыло.

Прошли минуты, а казалось, что часы. Несмотря на все наши усилия, жизненные показатели Марисоль продолжали падать. Рентген подтвердил перелом позвонков С5-С6, со значительным сдавлением спинного мозга и возможным частичным повреждением. У нее не было шансов выжить.

Я стояла у кровати, когда пришла ее мать. Лицо женщины исказилось, стоило ей увидеть Марисоль. Колени подогнулись, и она рухнула на стул, схватившись за грудь. Она была худой и бледной, ее лысеющая голова была обмотана самодельным тюрбаном.

– Нет, – прошептала она прерывающимся голосом. – Нет, нет, нет. Mi niña…[21] Dios mio…[22]

– Миссис Соса, – мягко сказал доктор Грант, но она покачала головой, и слезы потекли по ее лицу.

Я подошла ближе, присев на корточки, чтобы быть на одном уровне с ней.

– Миссис Соса, – тихо сказала я. – Мы делаем все, что в наших силах, но ее травмы очень серьезны.

Она посмотрела на меня пустыми глазами.

– Ей больно? – спросила она дрожащим голосом.

– Нет, – заверила я. – Она без сознания и на обезболивающем. Она ничего не чувствует. Но…

Эти слова показались мне ложью, хотя они и не были ею. Я подумала об ожогах на шее и щеках Марисоль, в местах выше поврежденного позвоночника. Она, должно быть, чувствовала их, по крайней мере, в течение нескольких мучительных минут. Но я не могла сказать об этом матери.

Я почти не слышала, как Майкл объяснял Эсперансе, что случилось с ее дочерью. Она выслушала, затем поцеловала ребенка в лоб, ее тонкие бледные губы на мгновение задержались на коже девочки. Она погладила ее по волосам дрожащей рукой. Затем посмотрела прямо на меня.

– Отпустите ее. – Она обратила свои полные слез глаза на мужчину. – Пожалуйста, отпустите. Не заставляйте ее больше страдать.

Доктор Грант пристально посмотрел на женщину.

– Вы отзываете согласие на лечение вашей дочери? – мягко спросил он. – Вы даете нам указание прекратить меры по продлению жизни?

– Как бы это ни называлось, я хочу отпустить своего ребенка, я хочу, чтобы она не испытывала боли. – Она тяжело всхлипывала, хватая ртом воздух, ее истощенные плечи тяжело вздымались. – Это не жизнь.

Я находилась в палате, когда все выключили, когда аппарат искусственной вентиляции легких с шипением сделал последний вдох. Я держала миссис Сосу за руку, когда грудь Марисоль поднялась и опустилась в последний раз.

Все закончилось за считанные секунды. Слишком быстро, и одновременно слишком мучительно медленно.

Позже, потрясенная до глубины души, я помогла прибраться в палате, стирая следы крови, пепла и отчаяния. Мои руки дрожали, но я не останавливалась. Просто не могла.

В ту ночь я вернулась домой разбитая, нуждаясь в тебе, Пол, пусть больше и не хотела в этом признаваться, даже самой себе. Ты вел себя безжалостно, бессердечно и грубо. Я плакала, пока не заснула, а запах горелой плоти Марисоль все еще преследовал меня.

На следующий день ко мне пришла Эсперанса. Она была спокойна, сухие глаза, неподвижное лицо… такое спокойствие бывает у людей, когда они на что-то решаются.

– Могу я отнять у вас минутку? – вежливо спросила она.

Мы провели немного времени в кафетерии. Она показала мне детские фотографии своей дочери. Какой же красивой она была, какой счастливой и безмятежной! На одной из них десятилетняя малышка танцевала в «Лебедином озере». На другой – задувала свечи на торте в день своего двенадцатилетия. На третьей, одетая как принцесса, держалась за руки с долговязым мальчиком, собираясь на выпускной бал всего за несколько месяцев до несчастного случая.

Мысленно я еще видела, как она хватала ртом воздух, беззвучно кричала, ее расширившиеся от шока глаза, ее волосы, слипшиеся от пота и крови, разметавшиеся по больничной подушке. Будто эта реальность вычеркнула прошлое, заменила все, чем она когда-либо была.

– Мне нужна ваша помощь, – прошептала Эсперанса, убирая телефон обратно в карман. Она потянулась через стол и сжала мою руку своими хрупкими, холодными пальцами.

Я положила свою ладонь поверх ее.

– Все, что угодно.

Какое-то время она молчала, звуки кафетерия вокруг нас затихали, отдаляясь, как будто мы попали в иной мир.

– Я хочу умереть, – в конце концов произнесла она. – Вы можете помочь мне сделать это безболезненно? – Она смотрела мне прямо в глаза. – Я достаточно настрадалась в этой жизни.

– Миссис Соса, я…

– Я должна быть с дочерью, – прошептала она. – Вы мать?

У меня пересохло в горле, когда я попыталась ответить. Я лишь смогла кивнуть.

– Тогда вы понимаете, – она на мгновение замолчала, глядя в окно на оживленное движение. – Я хочу, чтобы вы научили меня, как умереть. Куда мне идти? Я могла бы броситься под машину. – Она сжала мою ладонь, умоляя взглядом. – Все нормально. Я все равно умираю, а моя Марисоль ушла. Она ждет меня.

В этот момент ты отправил мне сообщение: «Если ты способна выбраться из повседневной грязи человеческих страданий, поработай на сборе средств сегодня вечером. Не заставляй меня просить дважды».

Твои слова – словно пощечина. Таким бессердечным и жестоким ты стал со мной в последнее время, с тех пор как я попросила у тебя развода. Ты напомнил мне о благотворительном вечере, который я снова согласилась разделить с тобой. О том, что ты поедешь по Малибу-Каньон-роуд со скоростью семьдесят миль в час, скорее всего, в нетрезвом состоянии.

И тогда, словно во сне, я спросила эту скорбящую, убитую горем мать:

– Что, если бы я могла назвать вам время и место, когда на вас на большой скорости наедет машина? Где я буду рядом с вами?

До сих пор помню слезы благодарности, которые брызнули из ее глаз.

Чтобы внести ясность, мой дорогой Пол, я не хотела, чтобы тебя приговорили к тюремному заключению. Я не хотела, чтобы Тристан рос без тебя. Я думала, это унизит тебя. Ослабит настолько, что ты отпустишь меня. Когда я вернулась домой той ночью, после разговора с Эсперансой, я была готова все отменить, если бы ты только обнял меня. Если бы ты только послушал, как я рассказываю о Марисоль и о том, как ее смерть опустошила меня.

Ты этого не сделал.

И даже в тот день я снова и снова просила тебя позволить мне сесть за руль. Если бы ты согласился, все было бы совсем по-другому. Но ты продемонстрировал свое обычное упрямство и безрассудность.

Я отправила Эсперансе сообщение на одноразовый телефон через несколько минут после того, как покинула зал. Я понятия не имела, не передумала ли она. Все, что я сделала, это пообещала ей, что буду рядом в последние минуты, чтобы убедиться, что она не будет страдать. Остальное зависело от нее.

И от тебя. Почему?

Потому что ты такой предсказуемый, Пол. Я предполагала, что в тот вечер ты напьешься и наотрез откажешься дать мне сесть за руль. Я знала, что ты всегда мчишься по этому участку дороги в лесу. И я знала, что в это время, ночью, там будет пустынно. Все, чего я хотела, – это чтобы ты получил урок смирения, а Эсперанса, наконец, обрела покой, избавилась от страданий.

Ты мог бы поступить правильно и вызвать полицию. Ты мог признать свои ошибки и получить горький урок, избежав тюремного заключения. Эсперанса хотела умереть. Учитывая, что ее дочь погибла за пару дней до этого, а рак медленно ее убивал, ты бы легко отделался, даже если бы в твоем организме нашли немного алкоголя. В тот вечер я на всякий случай взяла с собой кое-что, что помогло бы уменьшить его содержание и, вероятно, привести его в рамки нормы.

Вместо этого ты отвернулся от меня… своей жены, матери твоего ребенка. Угрожал мне расправой прямо там, в мокром от дождя лесу, где у наших ног лежало тело женщины. И тогда я решила помочь тебе похоронить себя же. Тот насильник оказался неожиданным ударом судьбы и преподал мне урок. Но ты, мой дорогой будущий бывший муж, будешь учиться медленно и тяжело.

Я бы хотела рассказать тебе все это, но у меня есть время только на несколько слов. Я постараюсь, чтобы они запомнились.

Наклоняюсь ближе к его уху и шепчу:

– Прости меня, Пол… Но никто не заберет у меня моего сына, дорогой. Вбей это себе в голову.