ПРИМЕРНО ТРИ ГОДА СПУСТЯ

Раннее субботнее утро. Поездка в Пасадену проходит необычно спокойно. И я никуда не спешу. Мы с папой везем Тристана в летний лагерь, где он собирается пробыть неделю. Это лагерь для любителей приключений: там они учатся разводить костер, строить укрытия и очищать питьевую воду. Хотя я немного волнуюсь, что его больше интересует та часть, где он укрощает змей.

Он много раз умолял меня отпустить его в лагерь, но это было до суда над Полом.

И нашего развода.

Сын долго не мог прийти в себя и простить меня за то, что я дала показания и развелась с мужем. Первый год был самым тяжелым. Он продолжал кричать и обзывать меня. Я предала семью и не знала, что такое верность. Я стала стервой, лгуньей, которая глубоко ранила его отца, и он никогда меня не простит. Никогда больше не заговорит со мной. Конечно, в его глазах отец был несправедливо обвиненным святым.

Молчание продолжалось около двух месяцев. Оказалось, что простуда является важным поводом для того, чтобы скорбящий десятилетний ребенок снова заговорил с матерью. Еще один прорыв – научный проект в школе. Я знала, что ему понадобится время, но никогда не думала, что он не сможет простить так долго.

Примерно через полгода после вынесения приговора Тристан попросил меня отвезти его повидаться с отцом. Меня передернуло при мысли о том, что сын посетит тюрьму, но тем не менее я согласилась. Удивительно, но Пол был довольно холоден с ним, сохраняя видимость силы и нормальности, что расстроило моего маленького мальчика и сбило его с толку.

Это был наш последний визит.

Слушание по условно-досрочному освобождению состоится через два месяца, а я все еще не могу решить, должна ли я рассказать об этом сыну и следует ли мне давать показания. Хочу ли я, чтобы Пола выпустили условно-досрочно?

Честно говоря, не знаю. Хотя мне скорее все равно.

Чувство вины все еще преследует меня, мешая спать и вторгаясь в мои мысли, так же как порой измученное лицо Марисоль.

Я стараюсь не думать об этом.

– Почти приехали, – бодрым голосом объявляет папа. Тристан с трудом отрывает взгляд от телефона. Я вижу его в зеркале заднего вида, он всегда увлечен своим гаджетом, не замечая красоту природы. Иногда у меня возникает искушение выбросить все эти устройства в окно и забыть про них.

Я заезжаю на парковку, рядом с десятком других машин, выхожу из «субару» и открываю багажник. Папа достает рюкзак, а затем крепко обнимает внука.

– Береги себя, моряк, – говорит он. Его практически полностью седые волосы развеваются на легком ветерке.

– Так точно, капитан, – отвечает Тристан, дважды похлопывая деда по спине – знак того, что ему пора. Затем он приветственно машет рукой мальчикам из школы. Я узнаю рыжеволосого веснушчатого Дилана, его лучшего друга.

Настала моя очередь прощаться, и я внезапно чувствую робость и нерешительность. Что, если он отвергнет меня, как делал это после суда? Мне до боли хочется обнять своего сына.

Протягиваю руку, чтобы пригладить его волосы, но он отстраняется – не слишком резко, просто чтобы дать мне понять. Он все больше и больше похож на Пола, более молодую, невинную и в чем-то более привлекательную версию этого мужчины. Те же потрясающие голубые глаза. Тот же оттенок каштановых волос, гладких, как шелк.

Я раскрываю объятия и делаю шаг вперед, затем крепко обвиваю его руками, закрываю глаза и вдыхаю его запах.

Он быстро отстраняется.

– Да ладно, мам, ты меня смущаешь, – говорит он, понизив голос. – Мама Дилана не обнимает его так, словно ему шесть лет.

Глажу его по взъерошенным волосам.

– Хорошо проведи время, ладно? – Он поворачивается, чтобы уйти, и я говорю: – Я люблю тебя, – пока он еще может меня слышать.

Он останавливается, оборачивается, машет и улыбается.

– Я тоже тебя люблю, мам.