По утрам в понедельник в отделение неотложной помощи поступают люди с сердечными приступами, передозировкой и травмами, полученными в ДТП, – типичная реакция на новую рабочую неделю. В этот день количество инфарктов миокарда увеличивается на тринадцать процентов по сравнению со средним показателем за неделю. Вот как сильно люди ненавидят ходить на работу.

Только не я.

Больница стала моим убежищем, местом, где Пол не может до меня дозвониться и где мой разрушенный брак и исковерканная жизнь не могут поглотить меня целиком. Когда я спасаю очередного пациента от передозировки, как, например, вот этого, только что стабилизированного, на раздумья и воспоминания нет времени.

Пол не подписал документы о разводе. Даже не прочитал их. Он повел себя именно так, как я ожидала. Угрожал. Бил кулаками стены. Кричал, его лицо приобрело тревожный багровый оттенок, на висках вздулись вены, словно он был на грани инсульта. Я не знаю, что страшнее: его вспыльчивость или то, что он понимает, что теряет надо мной контроль.

Мне потребовались все силы, чтобы не выбежать прочь, но это и мой дом тоже.

Возвращаться, чтобы встретиться с ним лицом к лицу, было глупо, говорю я себе. Он не тот человек, за которого ты его принимала. Безопасность превыше всего, помнишь?

Эта мысль проносится у меня в голове, вызывая холодок по спине. Он не причинил бы мне вреда… Да неужели?

– Доктор Грант! Аманда! Шеф хочет видеть вас обоих в своем кабинете, – объявляет Санни из-за двери третьей травмы.

Мне не нужно спрашивать, о ком она говорит. Только доктора Кенну, заведующую отделением, называют шефом.

– Мы еще не закончили! – бурчит Майкл, прикладывая стетоскоп к груди пациента. – Следи за ритмом – похоже, он вот-вот нормализуется.

– Да, доктор, – отвечаю я, не отрывая взгляда от монитора.

– Когда освободитесь, – уточняет Санни, виновато пожимая плечами. Мы встречаемся взглядами. Я задаю безмолвный вопрос, но она мотает головой. Она не знает, зачем нас вызвали.

Несколько минут спустя, когда пациента поднимают на второй этаж в отделение интенсивной терапии, мы с коллегой направляемся в кабинет доктора Кенны. Между нами повисает неловкость, я боюсь нарушить тяжелое молчание. Доктор Грант открывает мне дверь, и я захожу в кабинет.

– Вы хотели нас видеть?

Она поднимает глаза от стопки папок, лежащей перед ней.

– Да, проходите.

Я начинаю беспокоиться, пульс учащается, когда она перебирает стопку и достает одну из папок. Я сразу узнаю цветные вкладки: это история болезни.

– Вы оба лечили Марисоль Сосу, верно?

Это имя – словно удар под дых. Я обмениваюсь взглядом с доктором Грантом, напряженно застывшим рядом, руки в карманах. Я киваю, с трудом выдавливая слова:

– Да, я помню ее. Поступила около трех недель назад, может быть, с месяц.

– Полиция интересуется. Есть ли что-нибудь, на что мне следует обратить внимание? – спрашивает доктор Кенна. Ее голос спокоен, но взгляд остр, как бритва.

У меня перед глазами все плывет, мелькают черные точки, колени подкашиваются. Нет, нет, нет. Этого не может быть. Я заставляю себя дышать, чтобы удержаться на ногах.

– Аманда? – обеспокоенно смотрит на меня Майкл.

Я моргаю, пытаясь подавить нарастающую панику.

– Нет, – с трудом выговариваю я дрожащим голосом. – Просто… просто очень грустная история. Такая красивая девушка… и такой бессмысленный несчастный случай. – Голос снова срывается, но я продолжаю: – Ничего нельзя было сделать.

Шеф смотрит на меня поверх очков.

– Я прочитала историю, но не могли бы вы объяснить? Что случилось с пациенткой?

Я поворачиваю голову к коллеге, надеясь, что он вмешается. Не доверяю себе говорить.

– Марисоль выходила из торгового центра, когда на нее обрушились строительные леса, – начинает он, тщательно подбирая слова. – Конструкция прогнулась, и часть упала прямо на нее. Травмы были тяжелыми: перелом шейного отдела позвоночника на уровне С5-С6 с сильной компрессией спинного мозга и, вероятно, частичным его повреждением. В результате ее парализовало, она едва могла самостоятельно дышать.

– Понятно, – говорит доктор Кенна, хмурясь и просматривая карту.

Доктор Грант делает паузу и бросает на меня взгляд, прежде чем продолжить:

– Ее перевели на искусственную вентиляцию легких, вот только травмы оказались летальны. Одно лишь повреждение позвоночника гарантировало, что она никогда не сможет самостоятельно дышать или передвигаться. Кроме того, она получила обширные ожоги второй и третьей степени более чем сорока процентов тела.

– Ожоги? – резко выделяет слово шеф. Она быстро листает историю болезни, вероятно, в поисках подробностей.

– От растворителя для краски, – поясняет мужчина. – Жидкость воспламенилась, когда попала на поврежденный упавшими строительными лесами электрический кабель. Так нам сообщила бригада скорой помощи. Марисоль, по сути, оказалась в огненной ловушке. Сами по себе ожоги уже были смертельны, но настоящей причиной смерти стала травма позвоночника.

У меня вспотели руки, и я вытираю их о халат, пытаясь успокоиться. Каждое слово – будто удар.

– Значит, мне не из-за чего беспокоиться? – уточняет доктор Кенна.

– Нет, абсолютно, – твердо заявляет коллега. – Мы предприняли все возможные меры, задокументировали каждый шаг. К сожалению, травмы были несовместимы с жизнью. Мать приняла трудное, но гуманное решение прекратить дальнейшее лечение, которое бы лишь продлило страдания дочери еще на несколько дней.

– Мать решила прекратить лечение? – переспрашивает шеф, и я вижу, как в ее глазах отражается моя собственная боль.

– Да.

– Она скончалась в течение часа, – тихо добавляю я. Мой голос дрожит, когда я вспоминаю искаженное болью лицо Марисоль.

Ее испуганные глаза, ее изломанное тело.

Доктор Кенна встречается со мной взглядом.

– Есть какие-нибудь идеи, почему полиция задает вопросы?

Все, что я могу сделать, это покачать головой.

– Нет, – твердо и непреклонно отвечает доктор Грант. – Не могу придумать никакой причины. Мы зафиксировали каждый шаг, и все протоколы были соблюдены.

Она закрывает папку и кладет ее обратно в стопку. На мгновение воцаряется тишина, прежде чем шеф снова заговаривает, на этот раз более спокойно:

– Что ж, хорошо. Спасибо за разъяснения. Если полиция свяжется с кем-либо из вас, немедленно дайте мне знать.

– Разумеется, – кивает мужчина и вслед за мной выходит из кабинета.

Некоторое время мы молча идем рядом, направляясь в приемный покой. Я смотрю прямо перед собой, длинный коридор кажется таким незнакомым, будто я никогда раньше в нем не была. Будто я застряла в лабиринте, из которого нет выхода.

– Поговори со мной, – мягко прерывает тишину Майкл, когда мы едем в лифте. Он полон сочувствия.

– Не могу. – На долю секунды наши глаза встречаются, но затем я отвожу взгляд. – Это никак не влияет на работу. Некоторые ситуации просто… задевают меня за живое. – Я задыхаюсь от собственных слов и на мгновение замолкаю. Делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. – Марисоль одна из них. Она не дает мне покоя.

Я бы хотела рассказать ему правду, но никто не должен знать, что я скрываю. Полиция спрашивает о Марисоль не из-за того, что случилось в больнице.

Есть и другая причина.