От кабинета патологоанатома у меня, как всегда, мурашки по коже. Здесь пахнет отбеливателем и чем-то еще, слабым, металлическим. Мне не хочется знать, что это такое. Мы с Экхартом находим доктора Эванс, которая с кем-то разговаривает, – похоже, ему сейчас предстоит опознавать любимого человека. Вот уж не позавидуешь! Я не могу сосчитать, сколько раз боялся, что подобное может случиться со мной, если Мария сделает неправильный выбор. Каждый раз, когда она не берет трубку или я прихожу домой, а она неизвестно где, разыгравшееся воображение рисует именно такую сцену.

Мы даем доктору минуту на то, чтобы утешить скорбящего. Закончив, она приветственно машет нам рукой, ее очки сдвинуты на кончик носа, а выражение лица, как обычно, деловитое. В свои сорок пять она повидала больше трупов, чем я за долгую карьеру, а энтузиазм и профессионализм – далеко не полный перечень ее качеств, которые меня восхищают.

– Джентльмены, – говорит она, приглашая нас внутрь. – У меня есть для вас ответы. По крайней мере, несколько.

Мы с напарником следуем за ней в кабинет по ярко освещенному коридору, минуя смотровую. Хорошо. У меня нет желания снова видеть жертву без крайней необходимости. Эванс открывает лежащую на столе папку и жестом предлагает нам сесть.

– Начну с того, что нам известно, – произносит она, заглядывая в свои записи. – Время смерти: могу определить его с точностью до двадцати минут. Моя предварительная оценка подтвердилась: она погибла почти мгновенно при столкновении, и, судя по уликам, это случилось между тридцатью и пятьюдесятью минутами первого в прошлый четверг.

Экхарт приподнимает бровь.

– Настолько точно?

Эванс кивает.

– Дождевая вода и кровь. В момент смерти одежда была сухой – значит, женщину сбили до того, как в тридцать семь минут начался дождь. Но когда ее сбросили в овраг, ливень только расходился, и верхний слой одежды промок. Как раз в это время метеорологические службы сообщили, что дождь переместился вглубь материка. Вокруг ее тела нанесло песок и грязь, но под ним – ничего. Кроме того, активность насекомых на теле – в частности, личинок – указывает на семидневный интервал между моментом смерти и обнаружением трупа.

Я тихо присвистываю.

– Вы не перестаете меня удивлять, док.

Она бросает на меня быстрый взгляд.

– Нам повезло. Если бы не дождь и сухая неделя следом, лучшее, что я могла бы сделать, – это дать вам двадцатичетырехчасовой интервал.

Я киваю. Удача еще никогда не вредила полицейскому.

– Что еще?

Эванс поправляет очки, перелистывая страницу.

– Причиной смерти стала тяжелая травма головы, вызванная столкновением с ехавшим на высокой скорости автомобилем. У нее перелом основания черепа – по сути, от удара он раздробился. Мгновенная смерть. Она ничего не почувствовала.

Экхарт наклоняется вперед, сложив руки домиком.

– О какой скорости идет речь?

– Судя по травмам, автомобиль двигался примерно семьдесят миль в час. Тип перелома, степень повреждения грудной клетки, позвоночника и левого бедра указывают на то, что это была легковая машина. – Эксперт делает паузу. – Все предельно ясно: водитель не пытался затормозить или свернуть, но криминалисты смогли установить, что он все же остановился. То есть перед погибшей не стал, а вот после удара – да.

Мы с напарником переглядываемся. Водитель не пытался объехать ее.

– Смогли точно определить место, где ее сбили?

– Скорее всего. Основываясь на фрагментах крови, найденных под ограждением, мы предположили, где она приземлилась после того, как ее сбили. Компьютерное моделирование сделало остальное.

– Что-нибудь еще? – спрашиваю я.

Эванс снова перелистывает страницу.

– У погибшей был рак молочной железы в терминальной стадии, она проходила химиотерапию. Под ключицей установлен венозный порт, и мы обнаружили следы веществ, применяемых при особых курсах химиотерапии. Основываясь на этих данных, я сделала запросы в местные онкологические клиники. – Она достает распечатку из папки и протягивает через стол. – В какой-то из них должны были не досчитаться пациентки.

– Не досчитаться? – хмуро спрашивает Экхарт. – Вы разослали ее фотографию?

Доктор Эванс качает головой.

– Не сильно помогло бы: после аварии ее невозможно узнать. Но есть и другие подробности, которыми я смогла поделиться. Рентген груди, национальность рост, вес, приблизительный возраст – этого должно быть достаточно для установления личности.

– Значит, они понятия не имеют, кто пропустил запланированные процедуры? Серьезно? – Я позволяю своему разочарованию просочиться в голос.

– Все гораздо сложнее, – несколько раздраженно возражает женщина. – Когда пациенты не приходят на лечение, онкологические центры могут предполагать многое, в том числе смерть. Некоторые просто сдаются и хотят, чтобы от них отстали, дали спокойно умереть. Другие просто слишком слабы, чтобы бороться. Этим центрам потребуется день или два для предоставления ответа.

Я киваю, делая мысленные пометки.

– Что насчет стоматологических карт?

– Результата до сих пор нет, – отвечает она. – В вопросе идентификации личности я все же больше рассчитываю на онкологический центр. У них это не займет много времени.

Юноша постукивает пальцами по краю стола.

– Что-нибудь еще бросается в глаза? Мы ничего не упускаем?

Эванс откидывается назад, скрестив руки на груди.

– Следы химических препаратов в венозном порте позволяют предположить, что она подвергалась агрессивному лечению. То есть это была не паллиативная помощь – она продолжала бороться. – Патологоанатом делает паузу, и ее голос смягчается. – Но прогноз был бы неблагоприятным. Подобный режим лечения используется только при терминальных стадиях. В лучшем случае ей оставался месяц или два.

Воцаряется тишина. Тяжесть только что произнесенных слов плотным туманом заполняет комнату, вытесняя воздух. Умирающую от рака женщину сбивает машина, и затем ее сбрасывают в овраг. Это настолько жестоко и больно, что я даже не могу выразить словами.

Эванс прочищает горло, нарушая тишину.

– От нее также пахло алкоголем, и в организме я обнаружила следы обезболивающих, которые выписываются по рецепту. Не то количество, чтобы существенно повлиять на состояние, но достаточно, чтобы предположить, что она чувствовала себя не лучшим образом. Почему она оказалась там, у черта на куличках, до сих пор остается загадкой.

– Можем ли мы предположить самоубийство? – спрашиваю я.

Патологоанатом пожимает плечами.

– Это ваша работа – предполагать. Я имею дело только с фактами. Но если бы меня попросили высказать предположение, я бы сказала, что да, это определенно возможно. Дорога в Малибу-Каньон в это время ночи крайне темная, на ней очень мало машин, и те, кто едет по ней, будут двигаться на большой скорости. Определенно, это отличный шанс для человека, ищущего способы покончить с жизнью.

Я встаю, разминая ноющую спину.

– Спасибо, док. Держите нас в курсе.

– Разумеется, – говорит она и тоже поднимается. – Я ожидаю скорого подтверждения. День, максимум два.

Мы с Экхартом выходим в ярко освещенный коридор, ее последние слова отдаются эхом в ушах. Когда мы оказываемся на улице, солнце кажется слишком теплым и ярким.

– Она уже умирала, – бормочет мой напарник, почти про себя. – Черт.

– Ага, – соглашаюсь я, вытаскивая блокнот и открывая чистую страницу. – Но кто-то решил сбросить ее в канаву. Этот кто-то заслуживает особого места в аду.