Что не так с этими женщинами?

Эта мысль проносится у меня в голове, пока я сижу и вежливо слушаю, как адвокат за тысячу баксов в час разъясняет мне, что правильно, а что нет, посыпая свою речь юридическим жаргоном. Я не раз слышал то же самое от собственной жены. Какая пустая трата времени и денег!

Наоми Хедман стоит, прислонившись к письменному столу в своем шикарном офисе на бульваре Санта-Моника. Сшитый на заказ темно-синий костюм подчеркивает ее фигуру «песочные часы». У нее, должно быть, очень тонкие руки, потому что пиджак напоминает джинсы-скинни. Белая блузка придает внешности элегантный вид. Ниспадающие каскадом каштановые волосы могли бы смягчить ее безжалостное поведение, если бы не жесткое выражение лица. В ее глазах я вижу, что она осуждает меня, и это не очень приятно.

Не то, ради чего я пришел сюда в это яркое и раннее утро среды – слишком раннее, на мой вкус. Я взял выходной, чтобы закончить все необходимые дела.

Ее проницательные глаза вспыхивают, когда я хмурюсь. Она быстро прекращает свою бессмысленную нравоучительную тираду.

– Мистер Дэвис, позвольте мне внести ясность. Пока нет ордера на ваш арест, пока полиция не постучится в вашу дверь, вы еще можете заключить сделку. Как только эта возможность исчезнет… – Хедман пренебрежительно взмахивает рукой с ухоженным маникюром.

– Вы уже говорили это, – нетерпеливо отвечаю я. – Независимо от того, насколько удачно мы сможем договориться, меня уничтожат.

Она медленно кивает, не впечатленная.

– Возможно, ваша репутация пострадает, но вы избежите тюремной камеры.

Я холодно смотрю на нее.

– А сами-то вы на моем месте поступили бы именно так?

Она тихо усмехается.

– Я бы не скрылась с места преступления, поскольку хорошо знаю законы, но дело не во мне. Это касается вас и вашего будущего, мистер Дэвис. Будущего вашей семьи.

Конечно, она хочет, чтобы я сдался и признал вину. Как еще она может выставить мне счет за дополнительные часы работы? Я не верю ни единому ее слову.

– Возможно, я недостаточно ясно выразился, мисс Хедман. Мне нужна альтернатива капитуляции. Реальный вариант, который не сломает мне жизнь.

Некоторое время она молча смотрит на меня.

– Что вы имеете в виду?

– В Калифорнии раскрывается менее десяти процентов случаев наезда и бегства с места происшествия. Я не собираюсь терять преимущество в девяносто процентов просто так. Но на случай, если мне выпадет короткая соломинка, мне нужно, чтобы вы разработали стратегию, позволяющую максимально ограничить ущерб.

Она смотрит на меня, не веря своим глазам.

– Ну да, сдаться можно будет и тогда. Я буду рядом с вами все это время…

– Я не это имел в виду! – сердито огрызаюсь я, встаю и начинаю расхаживать по кабинету. Нет смысла пытаться заставить ее найти правильный ответ. – Могу ли я обвинить кого-то другого?

Ее глаза расширяются.

– Кого?

– Мою жену, например. Она была там со мной и помогла мне, эм-м… сделать все, что было необходимо. – Я останавливаюсь у окна и смотрю на окрашенный сумерками городской пейзаж.

Она подходит и прислоняется к окну.

– Мистер Дэвис, вы знаете значение слова Schadenfreude?

– Нет.

– Этому немецкому слову нет английского эквивалента. Когда о таком знаменитом человеке, как вы, узнают нечто неприглядное или обвиняют его в том, что он делает что-то не так, те же самые массы, которые привели его к славе и богатству, ополчаются против него. С удвоенной злобой. Получая удовольствие от того, что низводят его, видя, как он терпит неудачу и его втаптывают в грязь.

– Что-то вроде культуры отмены?

– Это нечто большее, чем культура отмены, мистер Дэвис. Это более агрессивная форма социальной борьбы. Это будоражит людей. Чем выше ваше положение, тем хуже становится. – Она скрещивает руки на плоской груди. – Не дайте этому закончиться в суде, мистер Дэвис.

Я смотрю на нее с недоверием. Она не хочет мне помогать. Коротко и ясно.

– Не думаю, что у них будет достаточно оснований для вынесения обвинительного приговора, – заявляю я, чувствуя себя вполне уверенно.

– Если я правильно понимаю, авария произошла после мероприятия, во время которого вас видели и зафиксировали, как вы выпили несколько стаканов. Ваша узнаваемость сделает показания бармена весьма интересными. Вы сами, если я правильно помню, читали новость об этом инциденте в выпуске в прошлую пятницу, что изрядно добавит остроты Schadenfreude. Не думайте, что это не всплывет и не станет поводом представить вас безжалостным, холодным человеком – возможно, социопатом.

Я больше не могу вынести ни минуты ее болтовни.

– Хорошо, я подумаю об этом. А пока могу я рассчитывать на ваше благоразумие?

– Формально вы продолжаете пользоваться моими услугами. У вас есть право на соблюдение адвокатской тайны.

Мы пожимаем друг другу руки, скорее по привычке. Ее пальцы вялые и холодные.

– Буду на связи, – говорю я уже от порога, не уверенный, что обращусь именно к ней, если мне и впрямь понадобится адвокат.

Все говорили, что эта женщина была лучшей в защите звезд, ступивших на кривую дорожку. Я уже воображал, что она настоящая акула права, плавающая в кровавых водах калифорнийской индустрии развлечений. Что ж, я не впечатлен. Следовало выбрать какого-нибудь парня из Лиги плюща. Того, кому я действительно могу доверять. Того, кто отнесется ко мне серьезно.

По дороге домой, однако, у меня в голове продолжают звучать ее слова. Я начинаю понимать, как может произойти то, о чем она упомянула. Такое случалось и раньше с людьми более известными и влиятельными, чем я, и по гораздо менее значительным поводам. Например, кто-то накачался кокаином и врезался в столб; или был обвинен – но не осужден – за неподобающее поведение, что бы это, черт возьми, ни значило.

Когда я возвращаюсь домой, то вижу Фостера на подъездной дорожке. Он сидит на одном из валунов, составляющих ландшафтный дизайн. Он почему-то без грузовика. Я останавливаюсь перед закрытым гаражом и выхожу из машины.

– Чего он хотел? – спрашивает меня «механик», уперев мясистые руки в бока. Вид у него угрожающий, лицо перекошено. Татуированная кожа покрыта потом, что неудивительно под жарким полуденным солнцем.

– Кто?

– Тот коп, – фыркает он. – Что, думал, я не пойму, что он легавый?

Неприятный поворот.

– Он просто задал несколько вопросов о мероприятии, на котором я присутствовал, вот и все.

Кривая усмешка растягивает его губы.

– Ты имеешь в виду крутой сбор средств, на котором ты присутствовал в ночь, когда кто-то сбил женщину и сбежал с места ДТП? Какое совпадение, правда?

Я чувствую, как от лица отхлынула кровь. Как он все это собрал воедино? У меня нет слов. Я не могу придумать, что бы такое сказать, чтобы не стало еще хуже.

– Когда ты уже починишь мою машину? – спрашиваю я ровным, несмотря на бешеный стук сердца, голосом.

– Получил последнюю деталь. Могу приступить к работе сегодня, чуть позже. – Он подходит на пару шагов ближе и сжимает мою руку железной хваткой. – Что ты ему сказал обо мне?

Я не вздрагиваю и не колеблюсь:

– Что ты мастер на все руки и помогаешь нам на заднем дворе.

– Видишь ли, Пол, у нас возникла проблема. – Его рука все еще сжимает мое плечо. – Он видел мое лицо. А я не хочу, чтобы в моей жизни были копы. Ты меня понимаешь?

Я киваю:

– Определенно.

– Мне нужно исчезнуть до того, как они начнут задавать вопросы о тебе. Чтобы у меня не возникло соблазна заключить с ними сделку.

Пот стекает у меня по шее. Я дергаю узел галстука, немного ослабляя его. Я не могу дышать. Это никогда не закончится.

– Почини машину, – произношу я тихим шепотом, – и ты получишь свои деньги.

– Сто штук, – скалится он. – Думаю, таких денег было бы достаточно, чтобы заставить меня пошевелиться. Пока что.

– Может, мне позвонить Ларри Шапелю и попросить его объяснить тебе, как все работает? – Мой вопрос – это отчаянный пас «Аве Мария»[18], но я держу пари, что у скользкого адвоката могут быть какие-то рычаги давления на этого грубияна.

– Конечно, давай, – говорит Фостер, шутливо хлопая меня по руке. – А пока ты будешь это делать, я позвоню в местную полицию и расскажу им об одном моем клиенте – довольно странном парне, очень подозрительном. Типа я беспокоюсь, что он пытается что-то скрыть.

Мгновение мы смотрим друг на друга, не мигая. По его налитым кровью глазам я вижу, что у меня нет выхода.

– Хорошо, – сдаюсь я в конце концов. – Почини эту чертову машину, как договаривались, и получишь семьдесят пять тысяч.

Он все еще смотрит на меня, словно пытаясь понять, сдержу ли я слово. Затем улыбается и снова хлопает меня по руке, и я вздрагиваю под его тяжелой ладонью. Уходя, он оглядывается по сторонам, будто ожидает увидеть толпу полицейских.

Возможно, он прав. Что, если они следят за мной? От этой мысли меня пробирает до костей.

И когда он уходит развязной походкой, я задаю себе жуткий вопрос.

Как, черт возьми, мне избавиться от Фостер-экспресса?