Войдя в дверь, я вижу Аманду. Она стоит в коридоре, крепко стиснув руки на груди, лицо бледное, взгляд жесткий. Я чувствую прилив гнева и страха одновременно, они закипают еще до того, как я успеваю перевести дыхание. Как она смеет осуждать меня? Она не имеет права.

Мы смотрим друг другу в глаза и через секунду придвигаемся вплотную, шепча что-то настойчивыми, яростными голосами, едва скрывая повисшее между нами напряжение.

– Мы не можем говорить здесь, – шипит она. – Тристан…

Я бросаю взгляд в сторону гостиной, где мой сын задремал перед телевизором на полу. Оттуда слабо доносятся звуки мультфильма. Мы в безвыходной ситуации. Нам некуда его отправить – ни на несколько дней, ни даже на ночь. Отец Аманды, этот упрямый морской волк, на корабле, бог знает где, а мои родители круглосуточно работают в Нью-Йорке.

– Хорошо, – говорю я сквозь стиснутые зубы. – Просто говори потише.

Она прикладывает тонну усилий, чтобы не возразить, и я вижу, как она сжимает челюсти, изо всех сил стараясь держать себя в руках. Ее лицо такое бледное, будто из нее выкачали всю жизнь. Добро пожаловать в клуб.

– Ты вообще в своем уме? – яростно шепчет она. – Говорить об этом в прямом эфире? – Ее вопросы неразумны, и она знает это.

– Думаешь, у меня был выбор? – парирую я. – Я не могу отказаться от сюжета, который дают продюсеры. Они бы заметили! Уверен, на других каналах тоже об этом говорили. – Я провожу пальцами по волосам. – Теперь все знают. А завтра найдут еще одно тело, и все это дерьмо забудется. Это Лос-Анджелес, если ты не помнишь.

Жена сверлит меня взглядом, губы сжаты в тонкую линию.

– Продолжай убеждать себя в этом, – в конце концов говорит она. – Помнишь того полицейского, который остановил нас по дороге домой? Увидит новости, все сопоставит и сообразит, что к чему. Об этом ты не подумал?

Эта мысль пронзает меня, словно нож.

– Да… Или они найдут что-нибудь, – говорю я, тону в захлестнувшей меня волне тревоги. – Они прочешут эту дорогу, каждый чертов дюйм. Что, если мы что-то забыли? Мы не проверили…

– Дождь, – перебивает она дрожащим, но твердым голосом. – Он все смыл. Помнишь? Дождь лил несколько часов. Все, что мы могли упустить… исчезло.

Ее слова должны были меня успокоить, но этого не происходит. Они только усиливают страх, который все труднее сдерживать.

– Не исчезло. Они нашли куски решетки и кровь. А в доме? – спрашиваю я, понизив голос. – Что, если здесь тоже что-то есть? В любой момент они могут постучать в дверь с ордером на обыск.

Стоит ей это осознать, как ее глаза расширяются. Не говоря ни слова, она проносится мимо меня в прачечную. Я следую за ней, чувствуя, как пульс стучит в висках. Она трясущимися руками достает из шкафчика бутылку с перекисью, отвинчивает крышку, вставляет распылитель, вынутый из флакона «Виндекс», и идет в гараж.

– Аманда, прекрати! – говорю я, стараясь звучать спокойно. – В ту ночь мы трижды заезжали в мойку. Внутри почти не было крови.

– Немного было! – огрызается она, брызгая перекисью на тряпку. – Всего несколько капель. Мы не все заметили, были не в том состоянии, ни тогда, ни потом. – Она забирается в «кадиллак», обрызгивает сиденья и приборную панель, а затем протирает треснувшее лобовое стекло, наблюдая, как перекись шипит и пенится, оседая в трещинах.

– Аманда, хватит, – шепчу я, и мой голос срывается. – Мы все проверили. Лобовое стекло заменят. Тут ничего не осталось.

– Они все еще могут что-то найти. – Она отстраняется, ее руки дрожат, когда она смотрит на места, где все еще пузырится перекись. – Этого не должно быть, только если не осталось органики: крови или слюны. Значит, что-то все-таки есть. – Молчание между нами становится тяжелым, давящим, пока, наконец, она не спрашивает: – А как же одежда?

Одежда. Обувь. Вещи, которые были на нас в ту ночь, в панике были отправлены в стирку. Эта мысль даже не приходила мне в голову. По спине пробегает холодная дрожь.

– Постираны, – говорю я, и мой голос становится едва слышен. – В ту ночь. Ты все постирала, помнишь? Даже мое нижнее белье.

Жена смотрит на меня широко раскрытыми глазами, и в каждой черточке ее лица читается страх.

– Одного раза недостаточно, – произносит она дрожащим голосом. – Никогда не бывает достаточно. – Она выскакивает из гаража. Застыв на месте, я слышу, как открывается дверь прачечной, как с лязгом закрывается крышка стиральной машины. Несколько мгновений спустя она возвращается сверху с охапкой одежды и парой туфель, которые были на мне в ту ночь. Она ставит все это на пол и начинает сбрызгивать перекисью водорода, ее движения неистовы. Отчаянны.

– Аманда, прекрати! – шепчу я, хватая ее за руку. – Ты испортишь мои туфли. Черт возьми, это же «Гермес»! Это уже слишком!

– Мне все равно! – возражает она хриплым голосом, ее глаза остекленели от паники. – Мне все равно, даже если я их испорчу! Они ничего не должны найти, Пол. Ни капли, ни пятнышка. А кровь прячется: в швах, в кружевах… может быть где угодно, и они ее найдут.

Она ведет себя иррационально. По ее логике, нам следует выбросить все в мусорное ведро и покончить с этим. Когда она так бесится – я тоже схожу с ума.

Она снова поливает обувь перекисью до тех пор, пока та не пропитывает кожу, пока с подошв не начинает капать. Ее руки дрожат, пока она ищет хоть какой-нибудь признак, хоть какой-нибудь след, который мы пропустили. Я просто наблюдаю за женой, чувствуя, как меня охватывает страх, точно каждый лопающийся пузырек, каждая капелька перекиси несет в себе тяжесть того, что может со мной случиться.

Она, наконец, заканчивает и поднимает на меня призрачно-бледное лицо. Она держит в мокрых руках туфли, которые теперь едва узнаваемы – кожа вся во влажных пятнах. Она ставит их на резиновый коврик с долгим, измученным вздохом.

– Хорошо, – едва слышно произносит она. – Все. Этого должно быть достаточно.

Дверь прачечной распахивается, и я чуть не подпрыгиваю. Аманда вздрагивает и едва не роняет пузырек с перекисью.

– Мам? – Это Тристан; его босые ноги наступают на пижамные штаны, волочащиеся по полу, и он постоянно подтягивает их. – Что ты делаешь?

Она улыбается ему, бледная, как полотно.

– У нас стирка, малыш. Мы закончим через минуту. Хочешь перекусить?

– Угу, – говорит он, переминаясь с ноги на ногу в нерешительности. Он смотрит на нас, на лбу озабоченная морщинка. – Я голодный.

– Иди, досмотри свои мультики. Я приготовлю тебе что-нибудь через минуту, – отвечает Аманда. Ее голос звучит так нормально, словно ничего не случилось.

Моя жена – идеальная лгунья.

Дверь со скрипом закрывается. Затем звуки мультфильма возобновляются, на этот раз немного громче, чем раньше.

– Думаю, достаточно, – говорит она, обильно обрызгав перекисью одежду, которую бросила в стиральную машину. Закрывает крышку, затем настраивает самый длительный цикл, добавляя дополнительное полоскание. Она, вероятно, будет запускать ее снова и снова точно так же, как я делал это с «кадиллаком» на автомойке.

Мне ничего не кажется достаточным. Ни дождь, ни перекись водорода, ни стиралка, ни молчание. Все бесполезно, потому что страх въелся в нас, словно пятно, которое мы не можем оттереть, как бы сильно ни старались. Возможно, именно его Аманда так отчаянно пытается смыть с моего испорченного смокинга от Ральфа Лорена, только у нее ничего не получается. Ни у кого не получится. Просто смешно, что она не сознает этого.

И больше всего меня убивает то, что в произошедшем нет моей вины. Той женщине не следовало выходить на дорогу ночью, да еще одетой в черное. Черт возьми, она буквально напрашивалась, чтобы ее размазали!

Мы стоим в прачечной, в воздухе витает едкий запах перекиси водорода. Мы смотрим друг на друга, дышим неглубоко и часто. Откуда-то из глубины коридора доносится мультяшный смех, напоминающий о жизни, за которую я цепляюсь, обо всем, что я могу потерять.

Я в состоянии думать лишь о том, что это еще не конец. Скорее всего, нет.