– Мама! – раздраженно говорит Тристан, извиваясь в моих объятиях. Он стремится вырваться, и я неохотно отпускаю его. Он устраивается на пассажирском сиденье, красный как свекла. Сзади его лучший друг Дилан уставился в телефон, делая вид или действительно ничего не замечая. Его веснушчатое лицо сосредоточенно нахмурено, пальцы танцуют по экрану, а из устройства доносятся приглушенные звуки – он набирает очки в какой-то игре. Тем временем мой сын смотрит прямо перед собой через ветровое стекло, вероятно, все еще смущенный тем, что мать обнимает его на глазах у всей школы.

Я улыбаюсь и включаю передачу, смаргивая подступающие слезы. Я взяла отгул на полдня, просто чтобы побыть рядом с ним. Сегодня я скучала по Тристану больше, чем когда-либо, но я не могу ему этого сказать. Он бы бросил на меня один из тех взглядов, как бы говорящих: «Ты что, с ума сошла?»

Мы попали в дневную пробку, обычное дело. Мне требуется около десяти минут, чтобы добраться до светофора и влиться в поток.

– Ты зайдешь, Дилан?

– Нет, мам, – отвечает Тристан, и в голосе у него слышится нотка прежнего раздражения. – Я же говорил тебе: мы едем к Дилану. Сегодня пятница.

– Ах, да.

– Ты всегда так делаешь, – обвиняет он резким тоном.

– Как, милый?

– Забываешь, когда пятница. Ты как Дэдпул.

Его слова затихают, теряясь в лабиринте моих мыслей.

Пятница. Звучит нереально, точно со вчерашнего вечера будни потеряли всякий смысл. Для меня время одновременно и остановилось, и продолжало двигаться с головокружительной скоростью.

Какая-то часть меня начинает паниковать при мысли о том, что придется провести два дня взаперти с Полом, наедине с нашими мыслями и общим проклятым секретом. Возможно, к лучшему, что Тристан останется на ночь у друга. Когда муж вернется, надо будет поговорить.

Мы подъезжаем к дому Дилана, и сын открывает дверь еще до того, как машина полностью остановится. Я ничего не говорю, просто улыбаюсь и быстро ерошу его волосы, пока он не успел отстраниться.

– Желаю хорошо провести время! – кричу я, но сомневаюсь, что кто-то из них меня слышит.

Я остаюсь одна и еду домой в тяжелой тишине. Ни музыки, ни радио… только мое поверхностное, прерывистое дыхание и всплывающие в памяти жуткие картины. Худое, хрупкое тело у моих ног, лежащее в луже крови на Малибу-Каньон-роуд, освещенное далекими молниями и красными огнями задних фар нашей машины. И сегодняшняя пациентка с разорвавшейся кистой яичника, которая показалась мне очень похожей на Марисоль.

Возвращение домой – это последовательность знакомых действий, которые я выполняю на автопилоте, но по-другому, как диктует новая реальность. Открываю дверь гаража. Быстро заезжаю внутрь, предварительно убедившись, что вокруг никого, кто мог бы случайно увидеть припаркованный внутри поврежденный «кадиллак». Спешно закрываю дверь. Вздыхаю с облегчением, когда она с лязгом опускается и с потолка на меня падает желтоватый свет.

Оказавшись в гостиной, я сбрасываю обувь и падаю на диван, слишком измученная, чтобы снять больничную униформу. Меня накрывает долгожданное одиночество, и вместе с этим спадает маска притворства. Грудь вздымается, и я издаю сдавленный стон. Закрываю лицо руками, отдаваясь всепоглощающим горю, страху и боли. На какое-то время я теряю счет минутам и часам.

За окном уже совсем стемнело, когда я внезапно просыпаюсь. Слезы на лице высохли, и в слабом свете настольной лампы на диванной подушке едва заметно влажное пятно. Я сажусь, страстно желая поскорее все забыть. Уже почти полночь: я отключилась на несколько часов.

– Соберись! – говорю я себе мгновение спустя, протирая глаза и вставая. Мне нужно принять душ, чтобы очистить разум от ужасов прошедшего дня и предыдущей ночи. Хотя бы попытаться.

Отдаленный шум заставляет меня замереть на месте. Я закрываю глаза и плотно сжимаю губы, сдерживая эмоции. С душем придется подождать.

Пол дома.

Слышно скрип колес его машины, а затем лязг опустившейся гаражной двери. Вздохнув, придвигаю стул и сажусь за обеденный стол, повернувшись немного боком, чтобы видеть, как он войдет.

И все же, когда дверь открывается, я вздрагиваю, будто за те несколько секунд, что прошли после того, как он подъехал, успела забыть о его возвращении.

– Привет, детка, – здоровается он. Лицо спокойное, расслабленное, взгляд мягкий. Он выглядит пугающе прежним, точно ничего не случилось. Будто сегодня просто очередная пятница.

Я смотрю на него, не в силах вымолвить ни слова.

– Где Тристан? – спрашивает муж, ослабляя галстук и оглядываясь в поисках сына.

– У Дилана. Он там переночует.

Улыбка на его губах увядает. Его самообладание быстро сменяется страдальческим выражением. Он медленно подходит к дивану и опускается на подушки как раз там, где я сидела несколько мгновений назад. Его ладони беспокойно сжимаются и разжимаются. Голова опущена, плечи ссутулились, словно под тяжкой ношей.

Я никогда не видела его таким подавленным и испуганным.

Между тем я не чувствую ничего, кроме ярости. Она поднимается, словно огонь, – горячая и острая, царапает мне горло и жжет глаза. Я стискиваю кулаки так сильно, что чувствую, как ногти впиваются в ладони, но боль – ничто по сравнению с тем, что бушует внутри меня. Хочется кричать. Разбить что-нибудь. Разорвать вселенную на части голыми руками за то, что она позволила такому случиться.

Когда он поднимает голову, в его глазах пустота и мука.

– Послушай, мне жаль…

– Даже не смей! – огрызаюсь я, вскакивая на ноги и сердито направляясь к нему. – Я спросила, достаточно ли ты трезв, чтобы сесть за руль! Я дала тебе шанс… – я осекаюсь, потому что собираюсь сказать нечто непоправимое. Вещи, которые никогда не следует говорить. – Я предоставила тебе возможность сделать все правильно, – выпаливаю я наконец. В его глазах блестят слезы, и это только распаляет мой гнев. – Ты сказал, что с тобой все в порядке. Ты заставил меня замолчать, хотя пил всю ночь, а я не брала ничего, кроме газировки. – Тяжело дыша, я останавливаюсь прямо перед ним, уперев руки в бока. Не в силах вдохнуть, чувствуя, что захлебываюсь собственными словами, слезами. – Твое упрямство уничтожит нашу семью!

Я отворачиваюсь и ухожу. Просто не могу смотреть на него прямо сейчас.

– Не мое упрямство, – слышу я его спокойный голос. От его низкого тона у меня по спине пробегает холодок. Я разворачиваюсь на каблуках, чтобы посмотреть ему в лицо.

Его прежняя слабость прошла. Взгляд теперь вызывающий, пронзительный и беспощадный.

– В каком смысле? – шепотом уточняю я.

– Все знают, как сильно я люблю тебя, моя милая Аманда, – говорит он, откидываясь на спинку и скрещивая ноги. Мгновение его руки расслабленно лежат на коленях, затем он медленно поднимает их, сцепляя за головой. – Ты совершила ошибку… немного перебрала и сбила кого-то. Я умолял тебя вызвать полицию, но…

Вырывающийся из моей груди крик звучит непривычно, первобытно, словно предсмертный вопль раненого животного.

– Ты, лживый сукин сын! – ору я, когда ко мне возвращается дар речи. – Ты не посмеешь!

Он встает и подходит ближе, его холодные как лед голубые глаза устремлены на меня.

– Проверь и узнаешь, – говорит он, проводя тыльной стороной ладони по моей щеке.

Я недоверчиво качаю головой.

– Нет, нет, есть видео, как ты садился за руль.

– Уверена? Раньше было, но… – без колебаний отвечает он, а потом замолкает, пожимая плечами. – Иногда что-то теряется. Навсегда.

Я не могу дышать. У меня кружится голова, и я чувствую слабость. Я подхожу к обеденному столу и прислоняюсь к нему. Пытаюсь думать, но не могу, мысли путаются из-за паники, страха и гнева.

– Все поймут, что я не мог от тебя отвернуться: любовь всей моей жизни, моя прекрасная жена. У которой, как все помнят по прошлогодней рождественской вечеринке, были небольшие проблемы с алкоголем.

– Будь ты проклят, Пол!

Он тихо смеется.

– Просто уточняю, что с тобой могло случиться то же самое, малыш, и ничего больше. Я бы не стал вешать это на тебя, даже если бы смог.

Я смотрю на него, понимая, что не могу доверять ни единому его слову.

– Чего ты хочешь?

Его настроение снова меняется. Он засовывает руки в карманы, слегка сутулясь.

– Помоги мне выпутаться из этой передряги.

Я вздыхаю, испытывая облегчение вопреки здравому смыслу. Я идиотка. Я арендовала другой «кадиллак» на свое имя. Оплатила собственной кредитной картой. Я прикрыла его, хотя должна была вызвать полицию. Я солгала тому копу, отстирала пропитанную кровью одежду и уничтожила улики. Так ведут себя виновные.

Боже мой!

Мне требуется все имеющееся мужество, чтобы взять себя в руки.

– По работе мне приходится сталкиваться с переживающими кризис семьями, – начинаю я и тут же останавливаюсь, сама не слишком понимая, к чему клоню.

– Как они справляются?

– Пытаются день за днем, – шепчу я, умирая от желания побыть наедине со своими мыслями, чтобы выиграть немного времени. – Итак… давай проживем этот день. Отдохни немного и прими решение с ясной головой.

Он наваливается на стену, чтобы снять обувь. Ботинок с громким стуком падает на пол, и я вздрагиваю. Затем другой. После этого Пол направляется ко мне, и я борюсь с желанием отстраниться, убежать.

– Завтра мы подумаем, как «выпутаться из этой передряги». – Я провожу рукой по волосам, замечая, как сильно дрожат пальцы, и добавляю с горечью: – Вообще-то, ты подумаешь. Это твоя проблема.

В глазах мужа вспыхивает ярость. Он подходит, на ходу снимая пиджак и кидая его на край дивана.

– Опять начинаешь? – сердито спрашивает он.

– Ты же знаешь, что нужно нанять адвоката и явиться с повинной, – говорю я, упрямо отказываясь признавать, с кем имею дело.

На его губах мелькает кривая улыбка.

– Ты была бы только рада, да? – Он подходит еще ближе и опускает руки мне на плечи, смотрит сверху вниз. Я чувствую, как его вес пригвождает меня к месту, хватка мужа все усиливается. – Мы либо вместе, либо я доношу на тебя в полицию, моя дорогая. Я думал, ты это уже поняла. Похоже, нет. Придется объяснить по слогам.

Слезы наворачиваются на глаза, душат меня.

– Подумай о Тристане, Пол! Ты не можешь так с ним поступить!

– Я-то думаю. А ты? Хочешь, чтобы он рос, пока оба его родителя сидят за решеткой? Чтобы он стал изгоем? Только потому, что ты хочешь поступать правильно, руководствуясь каким-то извращенным, сумасшедшим и непоследовательным моральным кодексом, который тебе дороже нашей совместной жизни?

Я смотрю на него, потеряв дар речи, в горле у меня пересохло, а желудок сводит от отвращения. У меня нет выхода. Я запуталась в паутине его лжи, я единственная свидетельница его преступления. Удобный козел отпущения. Решив помочь ему, я определила свою судьбу.

Ничто не ускользает от его холодного пристального взгляда. Он как будто читает мои мысли.

– Вот именно, – произносит он. – Я рад, что мы поняли друг друга.

Он отпускает меня и направляется к лестнице.

– Давай больше не будем об этом говорить. Никогда. – Пол поднимается на несколько ступенек, затем оглядывается через плечо. – Конечно, если ты хочешь видеть, как растет сын.