«У него, наверное, стопка неоплаченных штрафов за парковку высотой в милю», – размышляю я, направляясь к парковке для посетителей.

– Высокомерный, наглый урод, – бормочу я, садясь за руль своего внедорожника без опознавательных знаков.

Все еще раздраженный, вливаюсь в поток вяло движущихся машин. Несколько мгновений спустя моя сирена ревет, а фары заливают улицы оттенками красного и синего. Автомобили разъезжаются, но недостаточно быстро. Некоторые даже заскакивают на бордюр, пытаясь освободить дорогу, но я все равно жму на клаксон, нетерпеливый, кипящий от злости.

Мне не следовало участвовать в этом чертовом шоу.

Из-за этого любопытные придурки навели обо мне справки, выяснили, что Мария села за руль в нетрезвом состоянии, и теперь нацелились на меня. Я до сих пор не понимаю, почему они не пристукнули меня в прямом эфире, как обычно поступают с каждым бедолагой, который попадется в их ловушку. Очевидно, Габриэле придется сделать несколько звонков. И ей лучше поторопиться.

Весь этот бардак – ее вина.

Она бросила меня этим стервятниками. Заставила кого-то подергать за ниточки. Выставила меня дураком, как всегда. И кто, черт возьми, знает почему? Может, причина в этом ее политическом дерьме. «Расскажи свою версию, очисти перед пенсией свое имя, – заявила она. – Сделай это для меня, и я позабочусь о тебе. Обещаю».

И так долгие годы. Габриэла, тетя моей жены, а ныне мэр Лос-Анджелеса, вечно плела интриги. Даже в те времена, когда она была деятельным политическим аналитиком, мечтавшим о губернаторском особняке, а я был зеленым юнцом, детективом-новичком – худее, без пивного живота, без седины в волосах, но таким же самоуверенным, если не хуже. А Мария? Она была не в себе, сидела на таблетках. Сейчас переключилась на вино и бог знает на что еще. Я подумывал о том, чтобы заставить ее сдать анализы, но времена, когда можно было уничтожить результаты, давно прошли. Теперь все есть в системе.

Компьютеры. Их не разорвешь, как бумагу.

Возможно, в один прекрасный день я позаимствую пса из К9[12] и дам ему хорошенько обнюхать дом – просто чтобы знать, чего ожидать.

Тетя Марии открыла мне нужные двери. Она стала членом городского совета, я – офицером связи в полиции Лос-Анджелеса. Затем она дослужилась до мэра, а я поднялся по лестнице мэрии столько раз, что и не сосчитать. И всегда улыбался в объективы. Это привлекло ко мне внимание. Я продвигался по карьерной лестнице быстрее, чем кто-либо другой.

Я все ждал, что кто-нибудь свяжет все воедино. Какой-нибудь чересчур рьяный новичок разнюхает что-то. Но Габриэла давным-давно сменила фамилию с Алькарас на Агуа[13] – эта звучала привлекательно для избирателей пострадавшего от засухи штата и не напоминала о страшной тюрьме. Связи между нами никто так и не обнаружил. Она сделала умный ход уже тогда.

Но сейчас! Все вот-вот пойдет прахом из-за этого самодовольного ублюдка Пола Дэвиса. Если дело станет резонансным, я потеряю не только пенсию. Я могу оказаться за решеткой.

– Черт возьми, – рычу я, хлопая ладонью по рулю. Машина передо мной съезжает на тротуар. Еще несколько гудков, пусть и не слишком перекрывающих сирену, и я выезжаю на шоссе. Через сорок минут я буду дома в Таузенд-Оукс.

Когда я подъезжаю, в окнах темно. Хотя еще не настолько поздно, чтобы Мария легла спать. Что-то не так. Я открываю дверь, и у меня внутри скручивается тот старый знакомый узел. Я люблю свою жену, но в последнее время каждый раз, входя в дверь, словно жду взрыва бомбы.

Телевизор выключен, и в доме царит зловещая тишина. Мария никогда не сидит в тишине. Она терпеть этого не может. Ей становится одиноко, тянет выпить. Я зову жену по имени, голос у меня хриплый и низкий. Ответа нет. Я бросаюсь наверх, но и там никого. Ни в ванной, ни в спальне. Комната для гостей тоже пуста.

Я сбегаю вниз.

– Мария! – Я проверяю ванную на первом этаже, кабинет и даже заглядываю за диван в гостиной на случай, если она поскользнулась и упала. – Мария! – Я открываю дверь в гараж. Там стоят обе машины: моя всегда дома, когда я езжу на патрульной.

Я нахожу ее сумочку с кошельком и ключами на маленьком столике у двери. Приглаживая волосы, направляюсь на кухню. Ее телефон лежит на столе рядом с фильтром для кофе, а этого никогда не случается. Эта штука практически приросла к ней, как часть тела.

Она приготовила ужин и поела в одиночестве; в раковине только одна тарелка и одна вилка. В духовке горит индикатор «Держать в тепле»; вероятно, меня ждет лазанья.

Я обожаю ее лазанью, но я не голоден и у меня сводит живот. Где она, черт возьми?!

Слабый свистящий звук привлекает мое внимание. Дверь на задний двор приоткрыта. Я включаю свет на крыльце и замираю.

Жена лежит на земле лицом вверх, ее белая ночная рубашка трепещет на ветру. Мария не шевелится. По бледному лицу из ушибленного виска стекает тонкая струйка крови. Должно быть, падая, она ударилась головой.

– О боже, нет, – шепчу я, выбегая на улицу с телефоном в руке, намереваясь вызвать скорую.

Касаясь ее шеи двумя пальцами, я нащупываю пульс. Он сильный и ровный, только немного учащенный. От жены пахнет алкоголем.

– Мария, – шепчу я, нежно касаясь ее лица. – Очнись. – Я легонько трясу ее за плечо. – Давай, детка, пойдем. – Ее веки трепещут, но остаются закрытыми, словно приклеенные.

– Митци сбежала, – бормочет она, сильно запинаясь.

Чертова кошка.

– Ладно, давай отнесу тебя обратно в дом, – отвечаю я, просовывая одну руку ей под плечи, а другую – под колени.

Кряхтя, поднимаю ее худенькое тельце, тяжело дыша от усилий. Я совершенно не в форме.

– Нет, я должна найти кошку, – бормочет она, но глаза остаются закрытыми, а голова покоится у меня на груди.

– Не волнуйся, я ее найду. – Осторожно вхожу в дом и укладываю жену на диван, обложив несколькими подушками, а затем включаю телевизор и завариваю чай.

После первой чашки она может держать глаза открытыми и говорить чуть более связно. Я боялся, что придется звонить в 911, но нет. Не сегодня.

Примерно через час, когда она уже спит в постели, я направляюсь на маленький задний двор, предварительно убедившись, что ее не стошнит и она не захлебнется собственной рвотой. Дальние углы участка огорожены большими кедрами; глупая кошка, вероятно, забралась на одно из этих деревьев.

– Иди сюда, киса! – тихо зову я, понимая, что уже поздно и соседи, наверное, спят. Эти старые придурки ложатся спать на закате. – Давай, Митци, не будь такой сукой. Иди сюда, киса-киса!

Я не сдаюсь так просто, зная, как сильно Мария любит эту маленькую хитрую серебристую кошку. Но в конце концов все же опускаю руки. Возвращаюсь в дом, запираю дверь во двор и достаю из духовки лазанью. Слишком уставший, чтобы нести ее к столу, я съедаю немного прямо у плиты. Сердито накалываю еду на вилку, точно она меня обидела.

Позже, когда я уже почти засыпаю перед телевизором, положив ноги на кофейный столик, Митци запрыгивает ко мне на колени, напугав до полусмерти.

– Мать твою, – ворчу я и устраиваюсь поудобнее, кошка мурлычет. – Где ты была, маленькая засранка?

Она мяукает, но мои мысли возвращаются к Полу Дэвису. Какое-то время я не могу понять, за что я его так ненавижу. За власть? За самодовольную физиономию? За то, что он мог разнести мою жизнь в пух и прах ради рейтингов?

И тут приходит озарение.

Я понял, что впервые в жизни ни черта не могу сделать, чтобы остановить копающего под меня человека. Вот откуда эта неприязнь. Я не могу применить силу, запугать, застрелить или просто выпутаться. И понимание, что я нахожусь в чьей-то власти, гораздо хуже, чем просто страх.