Детектив Эл Джазински обливается потом в свете студийных софитов, а я ведь еще даже не начал.

Мы сидим в кремовых плюшевых креслах в центре съемочной площадки, вполоборота друг к другу. Мой гример наносит последние штрихи, борясь с выступившей на лбу Джазински испариной. Она смотрит на меня с извиняющейся улыбкой, и я пожимаю плечами в ответ. Есть вещи, которые мы не в силах исправить. Что ж, возможно, мы могли бы помочь ему меньше потеть – я знаю маленький секрет, который он мог бы использовать прямо сейчас, но будь я проклят, если поделюсь им с полицейским.

– Двадцать секунд! – объявляет режиссер. Гример убегает с площадки.

Я на секунду поднимаю большой палец, затем смотрю на исписанный блокнот Эйдана у себя на коленях. Вверху первой страницы он заглавными печатными буквами написал «ЖЕНА, АНОНИМНЫЕ АЛКОГОЛИКИ, ВОЖДЕНИЕ В НЕТРЕЗВОМ ВИДЕ» и несколько раз подчеркнул каждое слово жирной чертой. Я смотрю на заметки, нацарапанные под этим, – даты, события, все детали, которые помогут мне срежиссировать интервью. Я устраиваюсь поудобнее в кресле и поправляю пиджак, затем ободряюще улыбаюсь детективу Джазински.

Я готов.

Позади нас, на большом цифровом экране, начинают мелькать фоновые изображения. Освещение в студии становится еще ярче, а мой гость продолжает потеть и ерзать. Он, должно быть, знает, что я прошерстил его послужной список. Единственное, чего я не могу объяснить, так это почему он здесь. Что он выиграет, позволив разорвать себя на куски в моем шоу? Я знаю, почему политики, любители привлечь к себе внимание и знаменитости хотят этого; они готовы рискнуть всем ради того, чтобы оказаться в центре внимания всей страны. Но он? В голове не укладывается.

Режиссер поднимает руку.

– Четыре, три… – Она заканчивает счет, молча показывая сначала два пальца, затем один и указывая на меня.

– Добрый вечер, дамы и господа, и добро пожаловать на «Последний вопрос». Я Пол Дэвис. Сегодня со мной в студии один из старших детективов полиции Лос-Анджелеса, Эл Джазински. Добро пожаловать и спасибо, что присоединились к нам.

Он с трудом сглатывает и прочищает горло.

– Спасибо, что пригласили.

Я слегка подаюсь вперед и складываю руки вместе.

– Как долго вы работаете детективом в полиции Лос-Анджелеса?

– Чуть больше девятнадцати лет, – говорит он. Его голос звучит сдавленно, как будто он стиснул зубы. – Вообще, в апреле будет двадцать.

– О, поздравляю, – говорю я, но натянутая улыбка не смягчает напряжения в голосе.

– Спасибо, – холодно произносит мужчина и сжимает губы в тонкую линию. Его руки стиснуты на коленях, костяшки пальцев побелели. На лбу бисеринки пота. Меня так и подмывает поиздеваться над ним еще немного, но я здесь не для этого. Мои зрители ожидают от пятничного эфира в прайм-тайм большего, чем дешевое, банальное представление.

Я позволяю улыбке угаснуть и решаю добавить драматизма ситуации: сверяюсь с заметками, прежде чем продолжить.

– Детектив Джазински, вы принимали участие в расследовании трех дел. В отношении задержанных, предположительно, было совершенно неправомерное применение физической силы. Это не просто мелкие жалобы, это обвинение, бросающее тень на ваш отдел и вашу работу. Что вы скажете тем, кто утверждает, будто вы перешли черту?

Он сверлит меня взглядом.

– Пол, вы знаете, с какими людьми я имею дело. Это преступники, представляющие серьезную опасность. Убийцы. Насильники. Они опасны для общества. Мы говорим о парнях, которые не сдаются без боя. Когда что-то идет не так, я должен реагировать, и быстро. – Он слегка ерзает на стуле, затем выпрямляется, напряженный и немного бледный. Его определенно подготовили: ни один обычный полицейский так не разговаривает.

– Вы, без сомнения, говорите о напряженных ситуациях. – Я стараюсь говорить спокойно, но подчеркиваю каждое слово. – Однако один из задержанных в прошлом месяце, Брэндон Хилл, не был вооружен. Он погиб в отделении вследствие, как я уже сказал, «неправомерного применения физической силы». Не могли бы вы рассказать нам, почему все закончилось именно так?

Джазински прищуривается.

– Хилл не бедная овечка. Мы вошли в то здание, зная, что там находится отсидевший за убийство мужчина. За ним числилось множество преступлений, зверства одно хуже другого. В день освобождения кто-то застрелил его бывшую жену. Кто-то, по описанию очень похожий на него. – Офицер на мгновение замолкает и пожимает плечами. – Он оказал сопротивление, причем серьезное. В репортажах или заголовках вы такое вряд ли прочитаете. В ту ночь были ранены еще двое полицейских; у одного из них черепно-мозговая травма. Лечению не подлежит. У меня был выбор – позволить убийце скрыться или остановить его. Вот я и остановил.

Как удобно. Ответы хорошо отрепетированы, но меня не убедили.

– Но Хилл был уже пойман, когда ситуация обострилась. Он погиб не в перестрелке или опасной для жизни ситуации, а в камере предварительного заключения. Как вы это объясните?

В глазах полицейского вспыхивает недовольство.

– Вас там не было, Пол. А я был. Хилл и раньше вел себя агрессивно, непредсказуемо. Даже когда на парня надевают наручники, он все равно может быть опасен, а этот был довольно крупным, ростом шесть футов четыре дюйма[11] и весом около трехсот фунтов. Вы должны помнить, что человеку в его положении больше нечего терять; он знает, что сядет навсегда. Когда он бросился на меня, я сделал, что должен был, чтобы защитить себя и другого детектива в комнате.

– Он был в наручниках, а вы свернули ему шею.

Его челюсть напрягается, а ноздри раздуваются.

– Я всего лишь пытался удержать его.

Я на мгновение замолкаю, собираясь с мыслями.

– Никто не сомневается, что ваша работа опасна, детектив, и что вы сталкиваетесь с тяжелейшими случаями. Но когда прослеживается закономерность – три инцидента с одними и теми же обвинениями, – возникает вопрос: не прибегают ли к силе в первую, а не последнюю очередь?

Джазински застывает.

– Вы называете это закономерностью, я – выживанием. Выполнением своей работы. Взять хотя бы последний подобный арест, якобы с применением насилия – наркобарон, вооруженный, пытается скрыться во время рейда. Вы думаете, у меня было время вежливо попросить его пройти со мной? Это не просто арест, когда вы стучите в дверь и предъявляете ордер. Это реальный мир. В подобных ситуациях я не могу позволить себе сидеть сложа руки и размышлять.

– А ответственность? – спокойно интересуюсь я. – Нет сомнений, что ваша работа ставит вас в безвыходные ситуации. Однако спустя три расследования и одну смерть задумывались ли вы, где грань между тем, чтобы «просто выполнять свою работу» и переступать черту?

Тут он пускается в пространные объяснения, делясь мельчайшими подробностями полицейской работы. И ведь прекрасно знает, что утомляет этим всех до смерти. Я задаю еще несколько вопросов, а он все не успокаивается, пока я не поднимаю руку, останавливая его.

– Детектив, думаю, все понимают суть вашей работы. Лучше скажите, где именно проходит та грань, которую вы, скорее всего, пересекли? Мне почему-то кажется, что вы уклоняетесь от ответа.

Взгляд мужчины из недовольного становится решительным.

– Мы в полиции выполняем свою работу очень просто: входим, разбираемся и выходим живыми. Такая у нас задача. Да, есть правила, и мы делаем все возможное, чтобы следовать им, но наш долг – обеспечить общественную безопасность. И иногда что-то может пойти не по плану.

Его слова искренни, он отошел от сценария. Немного удивленный, я скрещиваю ноги и наклоняюсь к нему. Блокнот соскальзывает с колен и падает лицевой стороной вверх под кофейный столик, поближе к мужчине.

Черт.

Со своего места Джазински может легко прочитать записи.

– Но вы ведь и раньше нарушали правила, не так ли? – поспешно спрашиваю я, надеясь отвлечь его от подчеркнутых каракулей Эйдана.

Не удается. Взгляд детектива падает на блокнот. Он бледнеет и угрожающе наклоняется вперед, затем хмуро смотрит на меня. Я быстро кошусь на мониторы, выжидая подходящего момента, чтобы забрать чертову штуку.

В тот момент, когда камера переключается, я тянусь под стол и хватаю блокнот, захлопывая обложку.

Затем откидываюсь на спинку стула и улыбаюсь, не давая ему времени ответить.

– Да мы все такие. У нас в ДНК заложено нарушать правила, – спокойно говорю я. – Защищать то, что мы любим, то, что для нас важнее всего. Безопасность наших семей. – Я постукиваю указательным пальцем по обложке. Взгляд мужчины прикован к блокноту.

– Верно, – холодно отвечает он.

– Тогда последний вопрос, – объявляю я, делая паузу для пущего эффекта. – Детектив Джазински, учитывая ваши недавние действия на службе и вне ее, как вы думаете: насколько сильно вы готовы отодвинуть границы, прежде чем они сотрутся окончательно?

Я вижу на контрольных мониторах, как камера крупным планом снимает ошеломленного Джазински. В его глазах плещется напряжение. Он не успевает открыть рот, чтобы ответить, – камера переключается на меня. Я выпрямляюсь в кресле и улыбаюсь, готовясь произнести финальную реплику сегодняшнего шоу.

– Мы оставим детектива Эла Джазински размышлять над этим. Спасибо, что присоединились к нам в «Последнем вопросе».

Как обычно, я прерываю гостя, предоставив удовольствие размышлять исключительно моим зрителям.

Начинаются титры, и режиссер-постановщик объявляет:

– Снято.

Яркий свет гаснет, и я вскакиваю на ноги. Пожимаю влажную руку детектива, делая вид, что не замечаю тлеющей ярости в его глазах. После этого я покидаю съемочную площадку и спешу в гримерную.

Эйдан догоняет меня в коридоре, за диспетчерской.

– Почему вы не воспользовались информацией? Ее проверили дважды. Нет. – Он хватает меня за рукав, когда я собираюсь закрыть дверь у него перед носом. – Трижды.

Мне нравится его амбициозность, но я собираюсь преподнести ему суровый урок о субординации и хороших манерах в рабочих отношениях. Не могу позволить, чтобы ассистенты оспаривали мои решения в эфире. И тут появляется Латеша. Увидев ее, я стискиваю зубы. Когда уже закончится этот день…

– Рэймонд хочет тебя видеть, – лукаво улыбается она. – Сейчас же.