Дверь ванной открывается, и я дергаюсь от этого звука. Как будто это не мой дом, черт подери. Я наблюдаю, как Аманда в белом банном полотенце проходит по персидскому ковру. На голове у нее сооружен идеальный тюрбан. Все в ней настолько идеально, что мне хочется что-нибудь разбить.

Она проходит мимо, даже не взглянув в мою сторону. Как будто меня вообще нет. Останавливается у кофеварки и наливает себе напиток, затем берет чашку обеими руками, вдыхая аромат с закрытыми глазами.

Ведет себя как обычно.

Будто сегодня самый обычный день. Это сводит меня с ума.

Мне следовало врезаться на машине в фонарный столб или еще что, после того как я сбил ту глупую женщину. Тогда я бы сейчас не оказался в такой ситуации. Нуждающийся. Испуганный. Как же меня это бесит. Я не могу вспомнить, когда в последний раз чего-то боялся. Как правило, все идет по-моему, потому что я заставляю все идти по-моему.

Аманда отхлебывает немного горячего кофе и удовлетворенно вздыхает.

Вчера вечером я должен был позволить ей сесть за руль. Какое клише… жена оказалась права. Черт. Сейчас это была бы ее проблема, а не моя. Пять минут поддержки, и вот она уже звонит в полицию и признается. Такая вот она. Праведная до крайности. Строгая. Безумно строгая. Бьюсь об заклад, толпа копов бросилась бы ей на помощь, они и так уже были бы на взводе от одной мысли о ее улыбке. И к шести или семи утра все было бы забыто.

И я мог бы потратить утро на то, чтобы хоть немного поспать.

Я делаю последний глоток кофе и бросаю пустую кружку в раковину. Она громко звенит, но не разбивается. Аманда на меня даже не смотрит. Я подхожу и останавливаюсь рядом со столом. Она сидит, скрестив ноги, а полотенце дюйм за дюймом сползает с ее бедер. Интересно, она делает это нарочно, дразнит меня, зная, что я подавлен и вот-вот развалюсь на части?

– Мне не очень нравится идея с арендой, – говорю я как можно спокойнее. – Должен признать, в этом есть свои плюсы, но…

Она смотрит на меня холодным, бесстрастным взглядом.

– Но что?

– Если кто спросит, я мог бы сказать, что машина в ремонте.

– Сегодня никто не спросит, – отвечает она, делая еще один невыносимо медленный глоток кофе. Смакует его, будто испытывая мое терпение. – Когда они наконец этим заинтересуются, им покажется очень подозрительным, что автомобиль отдали в ремонт – что, кстати, ты не сможешь подтвердить квитанциями – сразу после ДТП.

– Откуда ты так много знаешь о копах и их работе? Трахаешься с одним из них? – не могу не спросить просто потому, что заметил, как мужчины смотрят на нее. Раньше, когда я был уверен в ее любви, меня это не слишком беспокоило. Забавно, как слово «развод» перевернуло всю эту романтическую историю с ног на голову. Должно быть, она черпает ее в другом месте, потому что я ей точно больше не нужен.

Аманда поджимает губы в молчаливом неодобрении, которое я наблюдал довольно часто.

– Они весь день опрашивают у нас жертв, персонал, берут показания и разговаривают с другими пострадавшими полицейскими. Я слушаю.

– А аренда? Это ты как объяснишь? – спрашиваю я, уперев руки в бока.

– Им и в голову не придет об этом спросить, – категорично отвечает жена, критически разглядывая свои ногти. Затем на долю секунды переводит взгляд на меня. – Среднестатистический пьяный водитель не слишком умен. Он намеренно врезается в дерево, чтобы скрыть повреждения, а затем приезжает на работу на «субару» жены и не может объяснить, как так вышло.

Я задыхаюсь от ее пренебрежительного тона. Она или ничего не замечает, или ей все равно, что я чувствую. А мне казалось, она эмпатична… даже чересчур, даже в ущерб себе. Я видел, как она приходила домой совершенно разбитая после тяжелого случая на работе. Но для меня в ее сердце места нет. Сейчас она утверждает, что хочет помочь, но что будет, когда она пойдет на работу и столкнется со своим любимым полицейским? Расскажет ли она ему? Попросит ли его о помощи? Я так сильно стискиваю зубы, что они начинают болеть.

Гадина.

– Предоставь аренду мне, – добавляет она, допив кофе и вставая. – Я возьму ее на свое имя. – Она останавливается прямо передо мной и тычет указательным пальцем в грудь, не прикасаясь. – Сам решай, как починить «кадиллак». Или что с ним вообще делать.

Затем она медленно поднимается по лестнице, покачивая бедрами. Мой взгляд прикован к ее едва прикрытым полотенцем ягодицам. На какой-то тревожный миг после того, как она уходит в нашу спальню, я представляю, как взбираюсь по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки за раз, и овладеваю ею прямо там, на лестничной площадке. Она бы отбивалась от меня, царапалась и впивалась когтями, проклинала меня, но я бы…

– Доброе утро, папочка! – кричит Тристан, скатываясь по лестнице.

Я захожу за островок, давая время улечься эмоциям, и проглатываю ругательство.

– Доброе утро, чемпион, – говорю я, ласково ероша его волосы и надеясь, что он не обратит внимания, насколько сегодня все иначе. Моя одежда. Слегка дрожащая рука. Скрипучий голос.

Он ничего не замечает, трет глаза и забирается на стул, а потом кладет локти на стол и дрыгает ногами.

На этот раз я не собираюсь спрашивать, почистил ли он зубы. Можно оставить все как есть.

Как обычно по утрам, Тристан наблюдает, как я хожу по кухне. Рутина берет свое, и я, кажется, знаю, что мне нужно делать.

– Хлопья или яйца? Выбирай.