Рюкзак заметно потяжелел после моей находки. Но не успела я выдохнуть с облегчением, как наткнулась на очередное препятствие.

Я попала в снежную бурю. Снег летел горизонтально, острыми кристаллами врезаясь в лицо. Попыталась прикрыть глаза рукой, но уже через несколько шагов потеряла ориентир – мир растворился в белой круговерти.

Тот адреналин, что гнал меня под землёй, уже растворился без следа.

Я устала. И не ела уже несколько дней. Спасибо хоть снег здесь был чистый, и я могла хотя бы есть его. Каждый глоток ледяного воздуха обжигал горло, но я заставляла себя идти – шаг за шагом, сквозь белую пелену, сквозь вой ветра, сквозь собственную слабость.

– Эва?

Женский голос заставил меня вздрогнуть и застыть на месте. Я замерла, пытаясь разглядеть хоть что‑то в снежной круговерти.

– Ну что же ты бежишь?

Сквозь плотную завесу из снега я не видела дальше метра. Сердце колотилось в ушах, заглушая даже вой ветра.

– Эва! – голос женщины стал резче, грубее, будто металл, скребущий по камню. – Ты принадлежишь этому миру! Твоя жизнь принадлежит мне!

Я отступила на шаг, но ноги провалились в сугроб. Паника подступала к горлу.

В попытке спрятаться я села прямо в снег, зарылась в него, словно могла раствориться в белой пустоте. Закрыла голову руками, втянула плечи – будто это защитит меня от всего, что нависло над головой. Мне страшно. Но сил предпринять что‑то ещё – нет. Совсем.

– Аврора, – женский голос становится ближе, звучит уже почти над ухом.

Мне бы поднять голову, разглядеть, кто это. Но я не могу. Тело будто сковано ледяными цепями – ни двинуться, ни вдохнуть полной грудью.

– Ты не спрячешься от меня, девочка.

Холодная рука прикасается ко мне – не грубо, но твёрдо.

Я открываю глаза. И вижу саму себя.

Точное отражение. Мои черты, мои глаза, мои волосы, выбившиеся из‑под капюшона. Только взгляд – чужой. Глубокий, пронзительный, будто заглядывающий в самую душу.

Хочу вздохнуть – не то от ужаса, не то от страха. Но не могу. Воздух застревает в горле, как осколок льда.

– Смотри, – выдыхает она мне в лицо.

И я смотрю, как она достаёт огромный ледяной меч и возносит его над Ароном.

Феникс лежит в образе человека и не шевелится. Его лицо бледное, почти сливается со снегом, а белые волосы разметались по ледяной корке.

– Нет! – с трудом выдавливаю я. Голос звучит хрипло, будто проржавел от холода и страха.

Я пытаюсь ползти в его сторону, но тело не слушается. Каждый рывок отнимает последние крохи сил, а расстояние до Арона кажется бесконечным.

– Нет? – моя копия начинает громко хохотать. Её смех режет слух, как звон разбивающегося льда.

Она стоит над ним, величественная и страшная в своём ледяном великолепии. Меч в её руке светится голубым, словно внутри него бьётся замёрзшее сердце.

– Он предатель Севера, Аврора, – её голос звучит как приговор. – Он нарушил клятву.

Я пытаюсь приподняться, но не могу. Снег липнет к одежде, холод проникает в кости, а внутри всё сжимается от ужаса и бессилия.

В голове вдруг возникают разрозненные воспоминания. Как папа принимал присягу у одного из своих генералов.

– Клянусь защищать Север ото всех врагов. Клянусь стоять на страже его границ и его чести. Даже если выбор встанет между любовью и родиной, я обязуюсь выбрать родину.

А вот ещё одно воспоминание. Я сижу под столом, сжавшись в комочек. Длинная скатерть скрывает меня от взглядов, а я сквозь узкую щель наблюдаю за двумя фигурами – братом и Ароном. Они не замечают меня: слишком увлечены разговором, слишком поглощены своими мечтами и страхами.

– Я стану королём Севера и сделаю тебя своим генералом! – говорит брат. Он всего на пять лет старше Арона, но в его голосе – уверенность, почти властность.

– Но мне ведь нужно будет принять клятву, – произносит Арон тихо. – А я уже дал её Эве.

Брат резко вскидывает голову. В его глазах вспыхивает что‑то резкое, почти злое.

– Эва – никто здесь! – выплёвывает он с горечью. – Она просто девчонка. Маленькая, глупая, бесполезная. Если ты хоть раз променяешь Север на эту девчонку, я тебя сам казню!

Следующее воспоминание отдаётся болью в сердце – острой, как лезвие, пронзающее грудь насквозь.

– Я отвлеку их, и уведу подальше от тебя, – шепчет он, и в голосе ни тени сомнения. – А тебе оставлю карту и своё воспоминание. Как придёшь в себя – следуй за инеем на руке.

Я приподнимаюсь – из последних сил, сквозь усталость и боль. Но только лишь для того, чтобы упасть вновь, вместе с Ароном.

В тот момент, когда наши тела касаются земли, время будто замирает.

– Это ты с ним сделала! – голос моей копии разрезает тишину, как ледяной клинок. – Ты его вынудила дать ту клятву! Из‑за тебя он предал свою родину.

Слова оседают на меня тяжелейшим грузом ответственности. Они проникают под кожу, впиваются в кости, сжимают сердце в ледяных тисках.

Но, подняв на неё взгляд, я вновь вижу, как она заносит свой меч – только в этот раз уже над мамой.

– И в этом тоже виновата ты, – произносит моя копия, и её голос звучит как приговор, высеченный в камне.

Меч резко опускается.

– НЕТ! – кричу я что есть сил.

Крик рвётся из груди, разрывая тишину, но кажется, что он тонет в снежной буре, растворяется в вихре белых хлопьев. Боль и ненависть накрывают меня с головой, утаскивая в омут отчаяния.

Снег закрывает мне глаза, лезет в рот, забивает дыхание. Я начинаю задыхаться – не только от снега, но и от тяжести слов, от груза вины, от страха потерять всё, что мне дорого.

«Это неправда! – мысленно кричу я. – Я не хотела! Я не виновата!»

Но слова не помогают. Вина давит, словно ледяная гора, готовая обрушиться и похоронить меня под собой.

Я пытаюсь подняться, но ноги не держат. Пытаюсь закричать – и не могу. Только беззвучный стон вырывается из груди.

Откуда‑то издалека прорывается отчаянный голос Арона:

– Аврора!

Но я не могу вырваться из снежной пелены, что уже сковала меня вековым льдом. Холод проникает в кости, замораживает мысли, превращает дыхание в острые кристаллы. Я пытаюсь пошевелиться – но тело не слушается, будто вмёрзло в эту ледяную тюрьму.

И вдруг – вспышка.

Лёд мгновенно сменяется огнём. Пламя охватывает меня, обжигает кожу, проникает внутрь, разъедает изнутри. Я кричу – но звука нет, только безмолвный вопль в пустоте.

– Аврора! – снова раздаётся голос Арона, будто сквозь толщу воды. – Это твои страхи! Борись с ними!

Но как бороться, если я даже не вижу врага? Если он – внутри меня?

Снежные тени сгущаются вокруг, принимают очертания фигур – безликих, молчаливых, но полных угрозы.

Снова яркое воспоминание – только теперь оно не моё. Оно принадлежит Арону, и я словно смотрю его глазами, чувствую его сердце, бьющееся в груди.

– Арон, – рука короля сжимает моё плечо. Его лицо слишком бледное, а рана в груди – слишком большая. Кровь проступает сквозь ткань, но он держится прямо, как и подобает правителю. – Даже в столь юном возрасте ты спас её. И я освобождаю тебя от данной тобой клятвы, Эве.

Я испуганно отступаю назад – не я, а Арон. Его тело движется само по себе, но внутри бушует паника.

– Не надо! Я не хочу! – его голос дрожит. Арону становится не по себе от одной только мысли, что Эвы больше не будет в его жизни.

– Арон, ты ещё совсем юн. И не можешь распоряжаться своей жизнью подобным образом, – король говорит мягко, но непреклонно.

– Не лишайте меня её, – мой голос – его голос – дрожит. – Я не хочу.

– Эта клятва связывает вас. И если у Клариссы получится, то Эва всё забудет. Она забудет тебя, Арон.

У меня – у него – уже дрожит не только голос, но и всё тело. Холод проникает в кости, страх сжимает сердце.

– Знаю. Но я… – он замолкает, не зная, как выразить те чувства и эмоции, что теплятся внутри. Слова кажутся слишком мелкими, слишком бессильными перед тем, что он испытывает.

– Хорошо, – наконец соглашается король. Его взгляд – тяжёлый, полный скорби и понимания. – Тогда береги её. У неё остаёшься только ты.

Воспоминание растворяется во вьюге, и я снова – я.

В груди теплеет. Это не огонь, не жар – это что‑то другое. Что‑то тихое, но мощное, как биение сердца. Я делаю глубокий вдох – первый настоящий вдох за долгое время. Воздух наполняет лёгкие, прогоняя остатки ледяного оцепенения.

Вьюга успокаивается. Снежинки медленно оседают, кружась в последнем танце, будто сама природа затаила дыхание. Открыв глаза, я вижу Арона – но не человека, а его истинную ипостась: снежного феникса.

Его вид рвёт сердце на части. Величественные белые перья местами окрашены в алый – кровь проступает сквозь ледяную броню. Ледяные стрелы гарпий пронзили оба крыла, впились глубоко, словно шипы вечной мерзлоты. Он едва держится в воздухе, каждое движение даётся с трудом, но он не падает – стоит, гордый и непреклонный, несмотря на раны.

Покачиваясь, я подхожу к нему. Ноги едва держат, но я иду – шаг за шагом, сквозь холод и слабость. Наши взгляды встречаются, и в его глазах я вижу то, что не нужно облекать в слова: боль, усталость… и неизменную преданность.

Он опускается, чтобы мы оказались на одном уровне. Его перья касаются моей кожи – холодные, но живые. Сил говорить нет. Ни у него, ни у меня.

Я молча прикладываю лоб к его. На секунду позволяю себе расслабиться – просто быть рядом, чувствовать его дыхание, его тепло.

Потом, так же молча, я протягиваю руки к стрелам. Они острые, как лезвия, холодные, как вечность. Я берусь за первую, медленно, осторожно, боясь причинить ещё большую боль. Арон не издаёт ни звука, но я чувствую, как он напрягается, как перья на его крыльях вздрагивают.

Вытаскиваю первую стрелу. Кровь капает на снег, оставляя алые пятна, но я не смотрю на них. Только на него. Только в его глаза.

Вторая стрела. Она сидит глубже, цепляется за перья, будто не хочет отпускать свою добычу. Я сжимаю зубы, тяну – медленно, аккуратно. Арон вздрагивает, но не отстраняется.

Когда последняя стрела падает на снег, я опускаюсь рядом с ним. Обессиленная, измученная, но всё ещё живая. Всё ещё здесь.

Мы лежим бок о бок – девушка и снежный феникс – среди бескрайних снежных просторов.

Сквозь сон я ощущала, как меня осторожно перемещают, и постепенно становилось тепло – не обжигающе, а мягко, убаюкивающе, словно я оказалась в самом сердце снежного вихря, где царит безмятежная тишина. Поэтому, когда я наконец проснулась, совсем не удивилась, обнаружив, что нахожусь под сложенными белыми крыльями.

От феникса пахло морозной свежестью – чистым зимним утром, нетронутым снегом, замёрзшими ручьями, поющим под луной льдом. И ещё – безопасностью.

Я впервые за все эти дни смогла расслабиться.

– Отдохнула? – раздался голос Арона у меня в голове, и я замерла, боясь пошевелиться.

Тепло и покой, окутавшие меня под крыльями феникса, вдруг рассыпались на тысячи острых осколков.

– Если я тебя не вижу, это не значит, что не чувствую, – продолжил Арон мягко, но в его тоне сквозила лёгкая усмешка. – Я слышу, как твоё сердце ускорилось.

Я сжала кулаки, пытаясь утихомирить бешеный ритм внутри.

– Выпусти, – прошептала я, не поднимая взгляда.

Крылья чуть приподнялись, открывая мне путь, но я не спешила выбираться. Воздух вдруг показался слишком холодным, а пространство – чересчур огромным.

– Аврора, послушай меня, пожалуйста, – голос Арона стал серьёзным. – Нам нужно добраться до деревни. Только ты должна мне довериться.

Его слова отозвались в груди странным теплом – и ещё более странной неловкостью. После того воспоминания, что я невольно увидела, каждая фраза между нами теперь звучала иначе. Я помнила его мольбу перед королём, его страх потерять меня… и от этого становилось ещё труднее смотреть ему в глаза.

– И что ты предлагаешь? – спросила я, стараясь говорить ровно, хотя сердце всё никак не желало успокоиться.

– Ты полетишь на мне.

– Что?! – я резко вскинула голову, и слова вырвались громче, чем я хотела. – Нет!

Феникс приподнял крыло, выпуская меня из своего тёплого убежища, но тут же его большой коготь осторожно, почти нежно обвил мою талию, не давая отстраниться.

– Подожди! – голос Арона прозвучал уже иначе – в нём сквозила тревога.

– Что это за ерунда?! – вырвалось у меня.

Тишину вокруг нарушало лишь едва слышимое потрескивание – будто кто‑то медленно ломал тонкие ледяные нити. Звук нарастал, становился отчётливее, и с каждым мгновением в нём проступало что‑то знакомое… и оттого ещё более пугающее.

– Арон, что там?

Коготь расцепился, мягко отпуская меня. Я отодвинула край пера – словно приподняла занавес между мирами – и неуверенно выглянула наружу.

Там, прямо над нами, в морозном воздухе проступали очертания букв. Они возникали не из ничего, а будто вытаивали из самой структуры холода – кристаллические, переливающиеся голубым и серебряным. Буквы складывались в слова, слова – в строки, и вскоре перед нами застыло послание, сотканное изо льда и света:

"Сквозь покров ледяной пелены,

Сквозь шёпот зимней тишины,

Пробивается свет – как звезда в ночи."

Последние слова вспыхнули северным сиянием – зелёным, фиолетовым, золотым – и растворились в воздухе, оставив после себя лишь едва уловимое мерцание.

– Аврора, скажи, что ты знаешь… что это такое? – голос Арона звучал в моей голове непривычно напряжённо.

Я молча смотрела туда, где только что плавали ледяные строки. В груди что‑то дрогнуло – не страх, а странное узнавание, будто эти слова пробудили спящую память.

– Знаю… ну, точнее, знаю, к чему это, – наконец произнесла я. – Но ответ… ответ не знаю.

– Кажется, нам нужно с тобой многое обсудить, – в его тоне сквозила не только озабоченность, но и тень усмешки.

– Я на тебе не полечу! – отрезала я, выходя из‑под его крыла.

В глазах феникса появилась та самая усмешка – лёгкая, почти незаметная, но от неё внутри что‑то ёкнуло. Он расправил крылья, и они засияли, отражая рассеянный свет.

Прежде чем я успела сообразить, что происходит, его когти вновь обвили мою талию – на этот раз не осторожно, а решительно. Я вскрикнула, но звук утонул в шуме взмаха огромных крыльев.

Мы взмыли в небо.

Ветер ударил в лицо, рванул волосы, заставил зажмуриться.

– Отпусти! – крикнула я, но мой голос потонул в рёве ветра.

– Не отпущу, – его ответ прозвучал прямо в сознании. – Ты же не хочешь упасть?

Феникс удерживал меня аккуратно, а мягкий пух у когтей укрывал от пронизывающего ветра.

Мой полёт закончился так же неожиданно, как и начался. Феникс резко снизился, почти касаясь снежной глади, и без лишних церемоний сбросил меня в пушистый сугроб неподалёку от деревянного дома из сруба.

Отплёвываясь от снега, я с трудом поднялась, отряхиваясь. В голове пульсировала одна мысль – прибить наглую птицу за столь бесцеремонное приземление. Но слова застыли на губах, а руки безвольно опустились, когда тело феникса начало растворяться в снежной пелене.

Сквозь мерцающую завесу проступили очертания огромных белых крыльев… а затем – фигура Арона. Абсолютно без одежды.

Несколько мгновений – и крылья исчезли, оставив его стоять посреди заснеженного поля во всей неприличной слаженности своего тела. Солнечный свет играл на рельефных мышцах, подчёркивая каждую линию, каждый изгиб.

Я резко отвернулась, чувствуя, как щёки заливает жар. И это было не от холода.

– И что, даже никакого халата с пандами не подкинешь?

Насмешливый голос Арона только усугублял ситуацию:

– Ладно. Если хочешь есть, идём в дом.

Слова о еде отозвались болезненным спазмом в животе. Я уже и не помнила, когда ела в последний раз – кажется, целую вечность назад. Голод пересилил смущение.

Наплевав на всё, я развернулась и поспешила за Ароном, стараясь не смотреть по сторонам.

Мы вошли в небольшой дом, где пахло мёдом и свежестью, и сразу оказались на кухне.

В центре кухни горел открытый очаг, над которым возвышался каменный купол с дымоходом. У окна стоял массивный стол из тёмного дерева, окружённый четырьмя мягкими стульями с обивкой из натуральной ткани. А с другой стороны очага расположился диван из чёрной кожи.

Арон, усмехнувшись, быстро скрылся в примыкающей к кухне комнате. Спустя несколько минут он вернулся – уже в чёрном свитере, таких же чёрных брюках и сапогах, больше похожих на берцы.

– Если хочешь, можешь помыться, – он указал на дверь в дальнем углу. – Там есть что‑то вроде вашей ванны. А я пока что‑нибудь приготовлю. И…

Я не стала дослушивать. Ноги сами понесли меня к указанной двери. Не знаю, чего я хотела больше: есть или мыться. Оба желания терзали меня одинаково сильно.

За дверью оказалась небольшая, но удивительно уютная комната с каменными стенами, отполированными до мягкого блеска. В центре стояла глубокая чаша из того же камня, наполненная горячей водой, над которой поднимался пар, окутывая пространство лёгким туманом.

Лишь скинув с себя вещи и расположившись в каменной чаше с горячей водой, я увидела, что на стуле рядом лежит чистая одежда. Тёплый пар поднимался над водой, окутывая комнату мягким туманом, а в воздухе витал едва уловимый аромат лаванды.

В ванной я лежала недолго – ровно до того момента, пока до меня не донёсся аромат готовой и горячей еды. Запах горячей еды заставил желудок жалобно заурчать. Я даже не помнила, когда ела в последний раз.

Наспех обтеревшись полотенцем, я натянула белый мягкий свитер. Ткань оказалась удивительно приятной на ощупь – нежной, словно облачко, и, что самое удивительное, подошла по размеру. Штаны, правда, пришлось утягивать ремнём – они явно были рассчитаны на более широкую фигуру. Но в целом комплект выглядел вполне прилично.

Поспешив на кухню, я замерла в дверях. На столе уже стояла яичница с румяными краешками, ломти свежего хлеба с хрустящей корочкой и чашка горячего травяного чая, от которой поднимался душистый пар. Всё выглядело настолько аппетитно, что у меня перехватило дыхание.

Я опустилась на стул и, не дожидаясь приглашений, взялась за вилку. Первый же кусок яичницы заставил закрыть глаза от удовольствия – настолько это было вкусно. Хлеб хрустел на зубах, чай обжигал губы, но я не могла остановиться. Казалось, я никогда не ела ничего вкуснее.

Арон всё время смотрел на меня с нескрываемой улыбкой. В его глазах читалось что‑то тёплое, почти отеческое, будто он получал искреннее удовольствие от того, как я поглощаю еду.

– Я тебя прибью, – с набитым ртом сказала я.

– Сделай скидку на то, что ты цела и сыта. Благодаря мне, – ответил он, откинувшись на спинку стула и скрестив на груди руки. Его поза была расслабленной, но во взгляде проскальзывала настороженность.

Он выдержал короткую паузу, а затем продолжил, уже серьёзнее:

– Прежде чем ты начнёшь показывать мне свой несносный характер, расскажи всё, что с тобой случилось, когда ты активировала ключ.

Рассказ получился сбивчивым – я то и дело запиналась, пытаясь уложить в голове обрывки воспоминаний, а Арон то и дело перебивал, задавая уточняющие вопросы. Пару раз я не сдержалась и пнула его под столом – на что он лишь усмехался, ничуть не смущаясь.

Как выяснилось, он знал о короне и о том, что мне нужно собрать её. Но, к моему глубокому разочарованию, не имел ни малейшего представления о том, какие два предмета мне ещё предстояло найти.

Булыжник, который я нашла, оказался сапфиром – и Арон вдруг вспомнил, что именно этот камень некогда украшал корону Севера.

– Ты точно не знаешь ответ на загадку? – в сотый раз спросила я, когда мы уже сидели на диване перед очагом. Пламя играло на его лице, придавая чертам загадочную глубину.

– Не совсем, – ответил он, задумчиво проводя пальцем по краю чашки. – Я будто слышал эти слова раньше. Где‑то. Когда‑то.

Тяжело вздохнув, я достала книгу из сумки и начала беспорядочно пролистывать страницы. Буквы сливались в неразборчивые строки, мысли путались. Но прежде чем я успела сосредоточиться, Арон резко выхватил книгу из моих рук.

Он повернул её, и я наконец увидела картинку на переплёте – едва заметный узор из тонких белых цветов, проступающий сквозь потёртую кожу.

– Цветы на книге о Севере? – изумилась я.

Арон внимательно посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнуло что‑то тёплое, почти ностальгическое.

– Подснежники! – выдохнул он. – Ты обожала эту сказку в детстве! Цветы, которым не страшен даже снег!

В голове вспыхнул образ – старая книга с пожелтевшими страницами, которую Арон читал мне по вечерам. Я закрыла глаза, и воспоминания потянулись одно за другим: его голос, мягкий свет лампы, запах бумаги и воска…

– Подснежники живут в Белом лесу, – начала я проговаривать мысли вслух, следуя за нитью воспоминаний. – Но по земле до этого леса не дойти.

И вдруг – очередная вспышка. Я увидела Арона, совсем юного, с озорным блеском в глазах, и подснежниками в руках.

– Аврора, – начал Арон, приподнимаясь с дивана. Его голос звучал непривычно серьёзно. – Теперь моя очередь тебе всё рассказать. Но сначала я должен кое‑что показать.

Он протянул мне руку – широкую, сильную, с едва заметными шрамами на запястье. Я, заворожённая, вложила в неё свою ладонь.

Мы вышли на улицу. Морозный воздух обжёг лёгкие, но я почти не обратила на это внимания. Арон повёл меня за дом, где стояло странное сооружение – полностью изо льда. Стены переливались в лунном свете.

– Ты так их любила, – тихо сказал он, открывая ледяную дверь. – А я ещё сильнее любил тебя.