Он услышал эту мольбу. И почувствовал её отчаяние. И в этот момент в его ледяном поле произошел сдвиг. Скука и холодный интерес сменились чем-то более острым, почти… азартом. Он нашел кнопку, нажатие на которую вызывало в ней самую сильную реакцию. И он не собирался останавливаться.

– Вы боитесь не грозы, Аня, – произнес он, впервые назвав её по имени. И это звучало как вторжение, как нарушение священной границы. – Вы боитесь меня. Боитесь того, что я в вас открыл. Этот ваш «дар» – это не дар. Это уродство. И вы носите его, как калека носит свои культи, пытаясь скрыть их от мира. Но от себя-то вы не скроете. И от меня – тоже.

«БАМ!»

Мощный удар потряс самолет, будто гигантский кувалда ударила по фюзеляжу. Одновременно ослепительная, фиолетово-белая вспышка на мгновение превратила кабину в негатив. Молния.

Физический удар был оглушителен. Но то, что пришло вслед, было в миллион раз хуже. Сквозь приглушающее действие таблеток прорвался ураган чистейшего, неконтролируемого ужаса. Не её ужаса. ЕГО. Его припрятанный, задавленный страх полета, сжатый, как пружина, за последние дни, теперь вырвался на свободу, умноженный на шок от удара молнии. Это был всепоглощающий вихрь паники, безумия, ощущения полной обреченности.

Аня закричала. Не от испуга, а от невыносимой, разрывающей на части боли, которая пронзила каждую клетку её тела. Это была боль его души, ставшая физической пыткой для неё. Она судорожно схватилась за штурвал, её зрение поплыло. Предупреждающие сигналы замигали и запищали на панели. Отказала часть навигационного оборудования. Забарахлил один из двигателей.

– ЧТО ПРОИСХОДИТ?! – крик Леона в наушниках был диким, нечеловеческим, полным того самого первобытного страха, который сейчас разрывал Аню изнутри.

Она не могла ответить. Она боролась за то, чтобы просто дышать. Сквозь красную пелену боли она видела, как самолет теряет высоту, сваливаясь вправо, к зубчатым скалам, выплывающим из облаков. Инстинкт, вымуштрованный годами в горах и в небе, оказался сильнее. Её тело, независимо от разума, действовало.

– ДЕРЖИСЬ! – прохрипела она, не зная, кому она говорит – ему или себе.

Она отключила автопилот, который уже не справлялся, выровняла крен, из последних сил потянув штурвал на себя. Двигатель захлебывался, но не заглох полностью. Она ощущала каждую вибрацию поврежденной машины как отголосок собственных конвульсий. Гроза бушевала вокруг, самолет бросало, как щепку. Но она уже не видела приборов. Она летела по памяти, по ощущению, ведя разбитую птицу сквозь разрывы в тучах, ища взглядом хоть клочок плоской поверхности в этом царстве скал и льда.

И она увидела его. Далеко внизу, между двумя хребтами, – относительно ровное, снежное плато ледника. Это была отчаянная ставка. Посадка на ледник, да еще на поврежденном самолете, – это граничило с самоубийством. Но падать в ущелье или врезаться в скалу – было смертью наверняка.

– Мы садимся, – сквозь стиснутые зубы сообщила она ему. В наушниках было только тяжелое, прерывистое дыхание и тихий, безумный стон. Его паника теперь была постоянным фоном, белым шумом агонии, в котором ей приходилось работать.

Она сбросила скорость, выпустила закрылки. Самолет содрогался, протестуя. Ледник стремительно приближался. Теперь она различала его неровности, трещины. Нужно было попасть точно вдоль, чтобы не свернуть шасси.

Удар о снег был жестоким. Самолет подпрыгнул, ударился снова, пошел, подскакивая и виляя, по неровной поверхности. Аня отчаянно работала педалями и штурвалом, пытаясь удержать его на прямой. Раздался оглушительный треск – лопнула одна из стоек шасси. Самолет рыскнул в сторону, описывая дикую дугу, и со скрежетом, рвущим душу, остановился, накренившись на бок.

Тишина, наступившая после затихшего гула двигателя, была оглушительной. Её нарушал только свист ветра снаружи и прерывистый, истеричный вздох в наушниках.

Аня откинулась на спинку кресла. Всё её тело билось в мелкой дрожи. Она чувствовала боль в плече от удара ремнями, тошноту от адреналина, и сквозь всё это – неослабевающую, высасывающую все силы волну паники, лившуюся из салона. Она с трудом отстегнулась, её руки не слушались. Выключила все системы, чтобы избежать пожара. Действовала на автомате.

Потом, преодолевая слабость и головокружение, она повернулась к салону.

Леон Брандт сидел, пристегнутый, в неестественной позе. Его глаза, широко раскрытые, были полыми, в них плескался дикий, неосознанный ужас. Его пальцы впились в подлокотники так, что, казалось, вот-вот пробьют кожаную обивку. Он дышал короткими, судорожными вздохами, каждый из которых для Ани отдавался спазмом в собственной диафрагме.

Он был сломан. Его ледяная крепость была полностью разрушена ударом реальности. И то, что открылось взору, было беззащитным, перепуганным до смерти ребенком, запертым в теле взрослого мужчины.

Аня, шатаясь, поднялась и прошла в салон. Её тень упала на него. Он медленно, с трудом перевел на неё взгляд. В его глазах не было узнавания. Только животный страх перед любым движением, любым звуком.

– Всё… всё кончено, – хрипло произнесла она, едва выговаривая слова. Её собственная боль от его страха была так сильна, что хотелось лечь и умереть. Но она была командиром. Она была тем, кто выжил. – Мы сели. Мы живы.

Он просто смотрел на неё, его губы беззвучно шевелились. Потом из его горла вырвался странный, сдавленный звук, не то смешок, не то рыдание.

– Живы… – прошептал он эхом. И затем его тело содрогнулось в одном, мощном, неконтролируемом спазме. Он наклонился вперед, и его вырвало – прозрачной желчью и страхом – на дорогой ковер салона.

Запах желудочного сока и паники ударил Ане в нос, и её собственный желудок свело судорогой. Она отшатнулась, прислонившись к перегородке, и закрыла глаза, пытаясь отсечь хоть часть этого кошмара.

Когда она снова открыла их, он сидел, откинувшись на спинку, его глаза были закрыты, по безупречному, бледному лицу текли слезы. Тихие, беззвучные, как тающий иней. Он плакал. И Аня, к своему ужасу, чувствовала соленый вкус этих слез на своих губах и жгучую, раздирающую боль утраты и беспомощности в своей собственной груди. Боль, которая была не его, а её, но вызванная им.

Они были живы. Они были в ловушке. Он – в ловушке своего сломанного, наконец прорвавшегося наружу ужаса. Она – в ловушке своего дара, который теперь сделал её пленницей его паники.

За окном, запотевшим и покрытым снежной крупинкой, выл ветер. Они были на леднике, в белом, безмолвном аду. И их путешествие в ненависти только что достигло своей первой, чудовищной остановки. Теперь им предстояло выжить. Вместе.

Глава 5

Тишина после катастрофы была не пустой. Она была густой, тяжелой, заполненной непривычными звуками. Свист ветра, скользящего по изогнутым плоскостям крыла и фюзеляжу, превращенного в причудливый духовой инструмент. Тонкий, высокий звон сжимающегося на морозе металла. И сквозь этот ледяной оркестр – прерывистое, хриплое дыхание Леона.

Аня стояла, прислонившись к дверному косяку, и давила ладонью на центр грудной клетки, словно пытаясь вдавить обратно вырвавшееся наружу сердце. Боль от его паники была уже не острой иглой, а глубокой, пульсирующей тупой агонией, заполнившей каждую клетку. Это было похоже на тяжелое отравление, когда тело становится чужим, враждебным сосудом для чужой муки. Каждый его прерывистый вздох отдавался спазмом в её диафрагме. Каждое содрогание его плеч она чувствовала как собственную дрожь.

Но где-то в глубине, под этим морем чужого страха, теплился крошечный, холодный огонек её собственного профессионального «я». Спасателя. Того, кто действует, когда другие парализованы. Этот огонек подавал слабые, но настойчивые сигналы.

Проверить на утечки топлива. Оценить повреждения. Тепло. Вода. Сигнал.

Она заставила себя открыть глаза. Кабина была в полумраке. Стекло лобовое и боковые иллюминаторы залеплены снегом и инеем, сквозь которые пробивался лишь рассеянный, молочно-белый свет. Воздух быстро остывал. Она видела свое дыхание – белые клубы, тающие в темноте.

Леон сидел, не двигаясь. Его слезы высохли, оставив на щеках блестящие, соленые дорожки, которые должны были щипать кожу. Аня чувствовала и это – легкое, жгучее пощипывание. Он смотрел в никуда, его взгляд был обращен внутрь, в тот хаос, который там царил.

«С ним нельзя сейчас. Нельзя приближаться», – прошептал внутренний голос. Его эмоциональное поле было минным полем. Любое её движение, слово, даже мысль могли спровоцировать новый взрыв, который доконает её окончательно.

Она медленно, стараясь не скрипеть подошвами по полу, прошла мимо него в заднюю часть салона. Её ноги были ватными, в ушах звенело. Она нашла аварийный выключатель и активировала аварийный радиомаяк – EPIRB. На панели замигал слабый красный светодиод. «Положение зафиксировано. Сигнал отправлен». Но сколько будет идти этот сигнал через горный рельеф, и сколько времени понадобится спасателям, чтобы добраться сюда – были вопросы без ответов.

Затем она открыла багажный отсек, где хранилось аварийное снаряжение. Ярко-оранжевые тюки с надписями «SURVIVAL» на немецком и английском. Её пальцы, одеревеневшие от холода и стресса, с трудом развязали стропы первого тюка.

Содержимое было стандартным, но от вида этих предметов на нее повеяло призраком надежды. Термоодеяла из майлара, сверкающие, как космическая фольга. Сублимированные пайки в вакуумной упаковке. Небольшая газовая горелка с баллончиком. Аптечка. Складная лопатка. Пара ледорубов. Фонари. Свисток.

Она вытащила два термоодеяла. Одно расстелила на полу в проходе, подальше от него. Другое взяла в руки и, сделав глубокий вдох, словно ныряя в ледяную воду, повернулась к Леону.

Он не реагировал на её движения. Он был где-то далеко.

– Леон, – сказала она тихо, не используя фамилии и формальностей. Здесь, на краю света, они отпали сами собой.

Он медленно перевел на неё взгляд. Его глаза были стеклянными, пустыми. В них не было ни ненависти, ни превосходства, ни даже страха в чистом виде. Было опустошение. Крайняя степень шока.

– Надо согреться, – сказала Аня, её голос звучал хрипло, но ровно. Она развернула одеяло и, не прикасаясь к нему, накинула ему на плечи, как плащ. Майлар зашуршал, отражая скудный свет.

Прикосновение материала к его шее заставило его вздрогнуть. Он инстинктивно втянул голову в плечи, а потом, наоборот, потянулся к этому шуршащему теплу, кутаясь в него. Это был первый осознанный жест с его стороны после падения.

Аня почувствовала слабый, едва уловимый сдвиг в его эмоциональном поле. Острый пик паники начал спадать, сменяясь глубокой, изматывающей апатией и физическим дискомфортом. Холод. Он чувствовал холод. И это было хорошо. Это было реальное, простое, понятное ощущение, не связанное с травмой.

Она отошла назад, на своё одеяло, и села, прислонившись к холодному борту самолета. Дрожь пробежала по её телу – уже её собственная, от холода и истощения. Она достала из тюка газовую горелку, щелкнула пьезоподжигом. Маленькое, голубое пламя ожило с тихим шипением. Никакого тепла оно пока не давало, но сам вид огня, этого древнейшего символа жизни и защиты, подействовал на неё успокаивающе.

Она поставила горелку на пол между ними, на безопасном расстоянии. Пламя отражалось в его стеклянных глазах, внося в них крошечные, прыгающие точки света.

– Мы… где? – его голос был едва слышен, разорванным шепотом, поцарапанным криком.

– На леднике. Где-то между Церматтом и перевалом Монте-Роза, – ответила Аня, глядя на пламя. – Точные координаты передал маяк. За нами придут.

– Когда? – в этом слове прозвучала не надежда, а страх перед ожиданием. Перед этой белой, беззвучной вечностью, в которой они оказались.

– Не знаю. Часы. Может, сутки. Зависит от погоды.

Он медленно кивнул. Потом его тело снова содрогнулось – на этот раз от холода. Зубы застучали. Аня почувствовала этот стук у себя в челюсти, холодные иглы по коже. Его апатия прорывалась чистой физиологией.

– Нужно… двигаться, – сказала она, больше себе. Сидеть и замерзать было нельзя. Она встала, её кости и мышцы протестовали. – Проверю, что снаружи. Оценим повреждения.

Он не ответил. Он смотрел на пламя горелки, кутаясь в свое шуршащее одеяло.

Аня натянула капюшон куртки, надела перчатки из аварийного набора – тонкие, почти не греющие, но защищающие от ветра. Подошла к аварийному люку над крылом. Механизм открывания был простым, но требовал усилия. Она надавила, провернула рукоять. Холодный металл обжигал пальцы даже сквозь перчатки.

Люк с шипящим звуком сорвался с уплотнителя. В кабину ворвался ослепительный, режущий свет и ледяной ветер, полный миллиардов острых снежных игл. Аня зажмурилась, отпрянув. Воздух снаружи был таким холодным, что обжигал легкие.

Когда её глаза привыкли, она выглянула наружу.

Открывшаяся картина была одновременно величественной и беспощадной. Они находились на огромном, белом плато, обрамленном со всех сторон темными, почти черными скальными стенами и острыми пиками, утопающими в облаках. Небо было свинцово-серым, низким. Снег кружил не падая, а носясь горизонтально, гонимый порывистым ветром. Их самолет лежал, неестественно накренившись на сломанную стойку шасси, как раненый зверь. След от посадки – длинная, извилистая борозда в снегу – уходила в белую мглу. По фюзеляжу, особенно в хвостовой части и на левом крыле, зияли черные, опаленные полосы от удара молнии. Антенны погнуты.

Но самое главное – вокруг, на расстоянии двадцати-тридцати метров, зияли темные, голубоватые трещины в снежном насте. Бергшрунды. Расселины в леднике, иногда скрытые снежными мостами, иногда открытые. Они приземлились на минное поле. Любое неверное движение, любая попытка уйти пешком могла закончиться падением в ледяную могилу глубиной в десятки метров.

Они были в ловушке не только в самолете. Они были в ловушке на этом клочке относительной безопасности.