Аня захлопнула люк, запирая холод и отчаяние снаружи. Она вернулась к горелке, её лицо обожжено морозом, ресницы покрыты инеем.

– Мы никуда не пойдем, – сказала она, снова опускаясь на одеяло. Её голос был усталым, но твердым. – Повреждения серьезные, но корпус цел. Он – наша крепость. Вокруг трещины. Остаемся здесь и ждем.

Леон поднял на неё глаза. В них появилась тень понимания. И вместе с ним – новая волна страха, но уже другого. Страха перед местом. Перед этой белой, безжизненной пустыней, которая теперь была их миром.

– Умрем здесь, – произнес он не как вопрос, а как приговор. В его голосе не было паники. Была леденящая, абсолютная уверенность.

– Нет, – резко сказала Аня, и в её голосе впервые зазвучала сталь, настоящая, не сломанная. Она встретила его взгляд. – Я не позволю. Я вытаскивала людей из мест и похуже. Ты будешь слушаться меня, делать то, что я скажу, и мы выживем. Понял?

Он смотрел на неё, и в его пустых глазах что-то дрогнуло. Не согласие. Не доверие. Но признание её авторитета в этой новой, чудовищной реальности. Он, Леон Брандт, хозяин корпораций и судеб, был теперь подчиненным. Его выживание зависело от этой раздраженной, испуганной женщины, которая, казалось, чувствовала его страх лучше, чем он сам.

Он медленно кивнул.

– Хорошо, – сказала Аня, и отвернулась, чтобы скрыть дрожь в своих руках, которую вызвало не его согласие, а странная, новая нота в его эмоциональном поле. Что-то вроде… смирения. Или начала растворения той ледяной скорлупы, в которой он существовал. Это было так же страшно, как и его паника. Потому что подо льдом могло оказаться что угодно.

Она достала из аварийного запаса шоколад и воду. Разломила плитку пополам, протянула ему одну часть.

– Ешь. Медленно. И пей.

Он взял шоколад, рассматривая его, как артефакт с другой планеты. Потом отломил маленький кусочек и положил в рот. Аня почувствовала на языке сладкий, жирный, сложный вкус. И слабый, почти неуловимый всплеск чего-то, отдаленно напоминающего… облегчение. Простейшее физиологическое удовольствие.

Она тоже начала есть, заставляя себя жевать, хотя есть не хотелось. Нужно было топливо для тела. Для борьбы.

Ветер завывал снаружи, раскачивая их покалеченный самолет. Внутри, в крошечном пространстве, освещенном голубым пламенем горелки и отраженным светом термоодеял, двое людей, ненавидевших друг друга час назад, теперь сидели в хрупком, вынужденном перемирии. Они были ранены, напуганы, отрезаны от мира. Но они были живы. И пока они были живы, между ними протягивались невидимые нити – нити страха, боли, зависимости и того странного, болезненного знания друг о друге, которое уже нельзя было отрицать.

Аня посмотрела на Леона. Он сидел, уставившись в пламя, его лицо было бледным, но уже не безумным. Она чувствовала холод его тела, тупую боль от ушиба в его боку, тяжелую усталость в его мышцах. И сквозь всё это – тихий, настойчивый шепот его разума, который начинал работать, анализировать, считать шансы. Он возвращался. Не прежний Леон Брандт. Какой-то другой. И ей предстояло узнать, какой именно.

Она притянула к себе второй тюк со снаряжением и начала методично, как врач перед операцией, раскладывать его содержимое. Каждый предмет был инструментом в их борьбе за жизнь. И она была тем, кто должен был этими инструментами воспользоваться. Даже если каждое её движение, каждая её мысль отзывались эхом в его сломанной душе и, как бумеранг, возвращались к ней в виде новой боли.

Глава 6

Тьма на леднике была не такой, как в городе. Она была абсолютной, осязаемой и живой. За пределами тонких стен самолета она сгущалась в нечто плотное, холодное, наполненное шепотом ветра и скрипом льда. Внутри, при свете двух химических светлячков, подвешенных к потолку, царил бледно-зеленый полумрак, превращавший лица в маски из теней и резких углов.

Леон сидел, закутанный в свое майларовое одеяло, прислонившись к противоположному борту. Дрожь, сначала мелкая и неконтролируемая, сменилась глубоким, внутренним ознобом, который, казалось, исходил из самого костного мозга. Аня чувствовала этот холод как собственный – леденящую тяжесть в конечностях, ноющую ломоту в суставах. Но это было почти облегчением после урагана его паники. Физический дискомфорт она умела терпеть. Он был прост и понятен.

Она развернула еще одно термоодеяло и накинула его поверх его первого, создавая слой воздушной изоляции. Потом пододвинула к нему пластиковую бутылку с водой, которую держала у себя под курткой, чтобы она не замерзла полностью. Вода была прохладной, но не ледяной.

– Пей, – сказала она тихо. – Маленькими глотками. Обезвоживание на высоте и на холоде наступает быстрее.

Он взял бутылку, его пальцы, длинные и изящные, были неуклюжими от холода. Он сделал глоток, потом еще один. Его горло с трудом работало.

– Спасибо, – прошептал он, и это слово прозвучало так странно в его устах, так непривычно и несвоевременно, что Аня вздрогнула.

Она кивнула, не глядя на него, и вернулась к своим делам. Она превращала салон в убежище. Используя аварийный скотч и оторванные от сидений подушки, она создала подобие ветрозащитного барьера у двери и аварийного люка, откуда тянуло холодом. Потом, с помощью складной лопатки, набрала снега в металлическую кружку из набора и поставила его на газовую горелку. Пламя было слабым, едва ли не духовкой, но через несколько минут снег начал таять, и в воздухе повисло обещание теплой воды.

Тишина между ними была тяжелой, но не враждебной. Она была заполнена звуками их выживания: шипением горелки, скрипом самолета на ветру, их собственным дыханием. Аня чувствовала, как его сознание медленно возвращается из оцепенения. Мысли становились четче, но были хаотичными, как осколки разбитого зеркала. Она улавливала обрывки: «…отчет по кварталу… нужно позвонить… мать…» И каждый такой обрывок вызывал у неё всплеск чужой, невнятной тревоги или боли.

– Почему ты не летишь? – вдруг спросил он, его голос был хриплым, но уже более связным.

Аня на мгновение замерла, помешивая тающий снег палочкой. – Что?

– Ты – пилот. Самолет – твое всё. Почему ты не в кабине? Не пытаешься что-то починить, не слушаешь радио?

Она вздохнула. – Радио мертво после удара молнии. Генератор, скорее всего, тоже. Починить это здесь, голыми руками, невозможно. А кабина… самая холодная часть. Стекло – это огромный радиатор. Здесь, в салоне, теплее. И безопаснее.

– Безопаснее, – повторил он, и в его голосе снова прозвучала та самая плоская, аналитическая нота, но теперь она была приглушена усталостью. – От чего? От погоды? Или от меня?

Аня подняла на него взгляд. В зеленоватом свете светлячков его лицо казалось изможденным, древним. Но в глазах, запавших и обведенных темными кругами, теплился тот самый холодный, голодный интеллект.

– От необходимости смотреть на всё это, – честно ответила она, махнув рукой в сторону замерзших окон. – Иногда незнание… полезнее.

Он кивнул, как будто это был разумный бизнес-аргумент. Потом спросил: – Ты действительно чувствуешь? Всё, что я… испытываю?

Вопрос висел в воздухе, тяжелый и неудобный, как обнаженный нерв. Аня хотела солгать. Отмахнуться. Но какая была разница сейчас? Они были в ледяной могиле. Притворство стало роскошью.

– Да, – сказала она просто. – Не всегда четко. Не как конкретные мысли. Но… эмоции. Физические ощущения. Страх, боль, холод… тошноту. Как будто моя нервная система настроена на твою. Или наоборот.

Он переваривал эту информацию. Его взгляд скользнул по её лицу, по её рукам, сжимающим кружку. – И сейчас? Что ты чувствуешь сейчас?

Аня закрыла глаза на секунду, позволив себе погрузиться в этот темный, чужой океан. – Холод. Глубокий, в костях. Усталость. Головную боль – тупую, давящую на виски. И… – она помедлила, – смущение. Стыд. За ту панику. За то, что ты показал её. Мне. Себе.

Она открыла глаза. Он смотрел на неё, не мигая. Его смущение, которое она только что назвала, стало острее, жгучее. Но под ним было нечто другое. Не удивление даже. Признание. Как если бы он годами болел неизвестной болезнью, и вдруг встретил врача, который одним словом назвал её симптомы.

– Это невыносимо, – прошептал он, но не как жалобу. Как диагноз. – Для тебя. Должно быть, это невыносимо.

Впервые за всё время он думал не о себе, не о своих ощущениях, а о её. И это было настолько неожиданно, что Аня потеряла дар речи. Она лишь кивнула, чувствуя комок в горле, который принадлежал уже ей самой.

Вода на горелке начала чуть теплеть. Она вылила половину в другую кружку и протянула ему. – Пей. Это поможет.

Он взял кружку, обхватив её обеими руками, жадно приник к теплу. Он пил маленькими, осторожными глотками, и Аня чувствовала, как тепло медленно растекается по его желудку, посылая слабые, успокаивающие импульсы по всему телу. Это было почти приятно. Как отголосок чужого комфорта.

– Расскажи, – сказал он, не отрываясь от кружки.

– Что?

– Почему ты больше не спасатель? Что случилось в горах?

Это был удар ниже пояса. Прямо в ту самую рану, которую она заморозила и закопала под тоннами воли и таблеток. Она хотела огрызнуться. Послать его. Но его тон не был вызовом. Он был… настоящим. Таким же, каким был её ответ о его страхе. Он требовал оплаты той же монетой. Правдой за правду.

Она отвернулась, уставившись на зеленоватое свечение светлячка. И позволила памяти нахлынуть. Не образы сначала. Ощущения.

Сначала – звук. Низкий, нарастающий гул, как будто сама земля дышит перед смертью. Потом запах – свежего снега, раздавленной хвои и чего-то острого, металлического, страха своих напарников. Я стою на краю безопасной зоны, у меня на языке привкус адреналина, кислый и живой. Мы только что вытащили двух туристов из-под небольшого завала. Связь с базой трещит: «Аня, возвращайтесь. Сходит пласт на восточном склоне».

Я поворачиваюсь, чтобы дать команду. И вижу его лицо. Марко, новичок, двадцать два года. Его глаза широко раскрыты, он смотрит не на меня, а куда-то за мою спину, вверх. Его страх – это ледяная волна, которая обрушивается на меня. Это не просто испуг. Это предвидение. Это знание.

«ЛАВИНА!» – кто-то кричит, но голос тонет в рёве.

И потом – не боль. Давление. Белое, всепоглощающее, бесшумное давление, которое сминает тебя, как пустую банку. Холод, забивающийся в рот, в нос, в уши. Тьма. И звук. Не снаружи. Внутри. Звук моей собственной шейной артерии, бьющейся о лед.

А потом… тишина. Не отсутствие звука. А его противоположность. Полнота. Я не чувствую холода. Не чувствую страха. Я вижу свет, но это не свет. Это… понимание. Я вижу лицо Марко, его последний взгляд. Вижу лицо матери. И чувствую… связь. Со всем. С каждым деревом на склоне, с каждой снежинкой, с каждым человеком в долине внизу. Их радости, их печали, их боли – они текут через меня, как кровь через сердце. Это невыносимо прекрасно и ужасно. Это и есть жизнь, обнаженная до сути.

А потом – яростный рывок. Боль в грудине. Холод снова, острый и враждебный. Голоса. Руки, откапывающие меня. И когда я делаю первый, судорожный вдох, в меня врывается не воздух. В меня врывается МИР. Весь его шум, его боль, его хаос. Как будто кожу с меня содрали, и теперь каждое прикосновение ветра, каждый взгляд, каждая чужая эмоция – это рана.

Аня открыла глаза. Она сидела, обхватив себя руками, и вся дрожала. Не от холода. От памяти. Слезы текли по её щекам, но она их не чувствовала. Она чувствовала то давнее, вселенское соединение и последующее, мучительное разъединение.

– Клиническая смерть, – хрипло выдохнула она. – Четыре минуты. Когда меня откопали… что-то переключилось. Или сломалось. Теперь я не просто эмпат. Я – губка. И весь мир – это океан боли, в котором я тону, впитывая каждую частичку.

Она рискнула взглянуть на Леона. Он сидел неподвижно, его лицо было застывшей маской, но его глаза… в них бушевала буря. Он не просто слушал. Он впитывал. И через их связь Аня чувствовала не жалость. Не ужас. А узнавание. Глубокое, костное узнавание своей собственной пустоты в её переполненности. Они были разными полюсами одной и той же аномалии – неспособности существовать среди людей.

Он медленно поднял руку, потянулся к горелке, будто тянулся к костру в ледяной пустыне. Но его движения были неточными, пальцы дрожали.

– Осторожно, – автоматически сказала Аня, но было уже поздно.

Его мизинец чиркнул по металлическому краю кружки, стоявшей прямо над пламенем. Он дёрнул руку назад с коротким, подавленным вскриком.

Острая, яркая вспышка физической боли ударила Аню в её собственный мизинец. Она вскрикнула, сжимая руку. Но это была не просто боль. Вместе с ней, как ударная волна, пришло нечто из его прошлого

Жар. Невыносимый, сухой жар, исходящий от расплавленного пластика и горячей обивки. Запах гари, смешанный со сладковатым, тошнотворным ароматом материнских духов «Chanel No. 5». И холод. Холод стекла, к которому я прижат щекой. Я не могу пошевелиться. Что-то тяжелое давит на ноги. В ушах – тихий звон, а сквозь него – булькающий, страшный звук. Папа пытается дышать. Рядом, на сиденье, лежит плюшевый мишка с оторванной лапой. Его подарили мне на прошлое Рождество. Я смотрю на этого мишку и думаю: «Он сломан». И больше никаких мыслей. Никакого страха. Никакой боли. Только наблюдение. Стекло холодное. Мишка сломан. Папа хрипит. Мама не издаёт ни звука. И внутри меня – огромная, белая, идеально ровная пустота. Как чистый лист бумаги. И этот лист начинает впитывать в себя всё: звуки, запахи, ощущение холода от стекла. Впитывает и хранит. Навсегда. А потом появляются огни, сирены, чужие руки, которые вытаскивают меня. И отрывают от холодного стекла. И в тот момент, когда моя щека отлипает от него, я понимаю: всё, что я чувствовал – этот холод, – уходит. Остается только белый лист. Пустой. Навеки.

Аня ахнула, отшатнувшись, как от удара током. Она смотрела на Леона широко раскрытыми глазами, полными ужаса и прозрения. Его ожог на мизинце был ничтожен. Но та боль, что пришла с ним… это была не просто его детская травма. Это было рождение его пустоты. Тот самый момент, когда его способность чувствовать не атрофировалась, а была выжжена, заменена архивом холодных ощущений.