И ещё… тончайшая, едва уловимая нить чего-то похожего на… надежду. Дикую, абсурдную надежду. На то, что в ней, в этой странной, раздраженной женщине за штурвалом, заключено нечто. Нечто, что может пробить лед. Нечто, что может задеть. Даже если это будет боль. Даже если это будет ярость. Любое чувство, кроме этой всепоглощающей мертвой тишины.

Аня открыла глаза. Ей было физически плохо. Эта смесь леденящей скуки и отчаянной, голодной надежды была чудовищной. Как будто она проглотила комок сухого льда, который обжигал изнутри.

– Вы… вам скучно, – прошептала она, сама не веря, что говорит это вслух. – Ужасно, до тошноты скучно. И вы… вы хотите, чтобы я вас разозлила. Или напугала. Неважно. Главное – чтобы вы что-то почувствовали. Вы используете меня как… как электрошокер для вашей собственной души.

В салоне воцарилась гробовая тишина. Даже гул двигателей казался приглушенным. Аня почувствовала, как ледяной фронт его внимания дрогнул, затрещал по швам. Лабораторный холод сменился чем-то другим. Ошеломлением? Яростью? Она не могла понять. Сигнал был слишком сильным, слишком сложным.

Когда он заговорил, его голос потерял бархатистую ровность. В нем появилась низкая, опасная вибрация.

– Вы переходите границы, фрау Морель.

– Вы их перешли первым! – крикнула она, оборачиваясь наконец, чтобы встретиться с ним взглядом через проем. Её глаза горели. – Вы устроили мне допрос! Вы копаетесь во мне, как в неисправном приборе! Что вы хотите услышать? Что я сумасшедшая? Что я чувствую вашу мертвую тоску, как собственную? Что от этого мне хочется вырвать штурвал и направить этот самолет в первую же скалу, только чтобы это прекратилось?!

Она почти кричала. Слезы гнева и унижения стояли у неё в глазах. И в этот момент она увидела это. На его безупречном, каменном лице. Микроскопическое изменение. Не эмоция. Скорее… отражение. Как если бы её ярость, её боль, её живой, неконтролируемый огонь ударились о его ледяную поверхность и оставили на ней крошечную, почти невидимую трещину. Его зрачки чуть расширились. Мускул на скуле задергался чаще.

И самое странное – волна его скуки на мгновение отступила. Её место заняло нечто острое, почти болезненное. Интерес. Не аналитический. Живой. Голодный.

– Да, – тихо сказал он. Его взгляд не отпускал её. – Именно это я и хотел услышать.

В элитной школе-интернате, тринадцать лет. Леон сидел на задней парте, наблюдая, как хулиганы издеваются над тихим мальчиком – бьют по плечам, шепчут оскорбления. Он должен был ничего не почувствовать, как всегда. Но вдруг вспышка: жжение в плече, как от удара, и ком в горле от чужого унижения. "Это не моя боль," – подумал он, но тело предало – руки задрожали. После урока он подошёл к мальчику: "Не сдавайся." Тот улыбнулся, и Леон почувствовал тепло – редкое, пугающее. Но ночью дядя позвонил: "Эмоции отвлекают от бизнеса. Заморозь их." Леон послушался, загоняя тепло в лёд, и наутро снова стал пустым. "Лучше ничего, чем боль," – решил он, но иногда, в одиночестве, вспоминал тот проблеск как потерянный рай. А теперь эта женщина, Аня, видела его страх – и лёд трещал, угрожая прорывом.

Аня отшатнулась, будто он её ударил. Она резко отвернулась, уставившись в лобовое стекло. Её сердце бешено колотилось. Она сделала это. Она дала ему то, чего он хотел. Эмоцию. Сильную, raw, настоящую. И теперь он смотрел на неё не как на пилота, а как на феномен. На аномалию, которая может нарушать законы его внутренней вселенной.

– Больше ни слова, – прошептала она, больше себе, чем ему. – До посадки – ни слова.

Но тишина, которая последовала, была уже не прежней. Она была заряжена. Насыщена невысказанным. Он не просто изучал её теперь. Он регистрировал её. Каждое движение, каждый вздох, малейшую дрожь в её плечах. Его присутствие стало ещё более плотным.

Аня увидела на экране навигации, что они приближаются к Цюриху. Еще двадцать минут. Она могла продержаться. Она должна была продержаться.

Она включила связь с диспетчерской Цюриха, её голос звучал неестественно ровно и профессионально. Она запросила разрешение на снижение, получила курс. Её руки выполняли все необходимые действия автоматически, в то время как её разум был целиком занят одним: сдерживанием. Созданием внутренней дамбы против того ледяного, голодного потока сознания, который лился на неё из салона.

Самолет пошел на снижение. Давление изменилось, заложило уши. Аня сглотнула, выравнивая давление. Она чувствовала, как Леон делает то же самое. Простая, биологическая синхронность, которая почему-то казалась невыносимо интимной.

Когда колеса мягко коснулись посадочной полосы аэропорта Цюриха, а реверс двигателей заглушил все остальные звуки, Аня почувствовала не облегчение, а опустошение. Как будто она только что провела полтора часа в рукопашной схватке с тенью. Она была мокрая от холодного пота, дрожали руки.

Самолет зарулил на выделенную стоянку частной авиации. Аня выполнила все процедуры завершения полета, заглушила двигатели. В кабине воцарилась тишина, нарушаемая только тихим потрескиванием остывающего металла.

Она сидела, не двигаясь, глядя перед собой. Она слышала, как он отстегнул ремни. Как встал. Его шаги по ковровой дорожке салона были бесшумными, но она чувствовала каждое приближение, как сейсмический толчок.

Он остановился в проеме кабины. Не заходя внутрь.

– Фрау Морель, – сказал он.

Она не оборачивалась.

– Рейс в Женеву завтра в четырнадцать тридцать, – сказал он деловым тоном. – Я буду здесь в четырнадцать пятнадцать. Будьте готовы.

Аня кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Он помедлил еще мгновение. Она чувствовала его взгляд на затылке, тяжелый, оценивающий. Потом он повернулся и ушел. Дверь салона открылась, хлынул звук и запах аэродрома – ветер, керосин, далекие голоса. Потом дверь закрылась.

Он ушел. Но его присутствие, эта ледяная, режущая пустота, смешанная с голодным интересом, осталась в кабине, как запах. Аня наконец разжала пальцы на штурвале. На коже остались красные, глубокие отпечатки.

Она знала, что только что произошло что-то ужасное. Не катастрофа, но этот человек нашел её слабое место. И, что хуже всего, она нашла его. Они увидели в друг друге не людей, а раны. И раны, как известно, обладают странным магнетизмом.

Завтра в четырнадцать тридцать. Она посмотрела на пластиковый контейнер в кармане. Одной таблетки будет мало. Потребуется две. А потом, возможно, три.

И где-то глубоко внутри, под слоями страха, гнева и отвращения, шевельнулось крошечное, отравленное семя любопытства. Каким он будет завтра? Удастся ли ему снова пробить её оборону? И что она почувствует на этот раз?

Аня резко встряхнула головой, пытаясь отогнать эти мысли. Она была пилотом. Механиком. Она управляла машиной. Всё остальное – помехи.

Но когда она вышла из самолета на бетон под холодное швейцарское солнце, её первым инстинктивным движением было не поднять лицо к небу, а оглянуться на пустой, темный иллюминатор салона. И ей показалось, что даже сейчас, когда его там нет, стекло отражает не её лицо, а серые, бездонные глаза, которые уже начали за ней охоту.

Глава 4

Следующие утро стало для Ани сплошной подготовкой к казни. Она жила в маленькой, дешевой гостинице у самого периметра аэропорта Цюриха, в комнате, где единственным достоинством было отсутствие соседей за тонкими стенами. Она почти не выходила, питалась тем, что можно было заказать в номер, сидела у окна, глядя на взлетно-посадочные полосы, пытаясь гипнотизировать себя монотонностью этого механического балета.

Она прняла таблетки. Тупая, ватная дымка, которую они наводили, была желанным убежищем. Она притупляла острые углы мира, делала эмоциональный шум скучным гулом, как плохо настроенное радио. Но даже сквозь эту дымку она чувствовала тревогу, змеившуюся в её собственном животе. Тревогу ожидания. Он назначил «рейс в Женеву». Это звучало как приговор.

Аня пришла в ангар за три часа. Проверила абсолютно всё. Каждый болт, каждую систему, дважды перепроверила прогноз погоды. Над Церматтом и в районе перевала Монте-Роза метеорологи предсказывали вероятность изолированных грозовых ячеек – обычное дело для Альп. Риск минимален, маршрут можно скорректировать. Но цифры на экране казались ей зловещими предзнаменованиями.

Она оделась тщательно, как доспехи. Чистая, отглаженная рубашка, тёплый безрукавный жилет, наушники с максимальной шумоизоляцией. Она была готова к бою. К обороне.

В 14:10 бетон перед самолетом оставался пустым.

В 14:12 она начала надеяться, что он не приедет.

В 14:14 её надежда умерла.

Черный, бесшумный электрический седан подкатил к самолету точно в 14:15. Из него вышел только он. Без спутников, без папок, без видимой цели. Он был одет не в строгий костюм, а в темные, дорогие, но функциональные брюки и толстовку из тончайшей шерсти мериноса под легкой ветровкой. Это было неформально. Это было лично. И от этого стало ещё страшнее.

Он поднялся по трапу без колебаний. Его страх, тот дикий, животный ужас взлета, казалось, был припрятан где-то очень глубоко. Сегодня он излучал нечто иное: холодную, сфокусированную решимость. Как хирург, идущий на сложную операцию.

Аня, уже сидя в кресле пилота, почувствовала его приближение ещё до того, как дверь открылась. Не холодную пустоту, а плотное, тяжелое поле намерения. Он вошел в салон, его взгляд сразу нашел её через проем кабины.

– Фрау Морель, – кивнул он, его голос был ровным, но в нем не было вчерашней бархатистой отстраненности. Он был четким, как лезвие.

– Мистер Брандт, – ответила она, тут же отводя взгляд на контрольный лист. – Погодные условия на маршруте в норме. Небольшая вероятность турбулентности в горных районах. Время полета – примерно сорок пять минут.

– Я внес коррективы в план полета, – сказал он, не садясь. Он стоял в проеме, заполняя его собой. – Мы летим не в Женеву.

Аня замерла. – Простите?

– Я перенаправил наш рейс. Мы летим в Санкт-Мориц. Там у меня запланирована встреча.

– Мистер Брандт, наш контракт и план полета утверждены на Женеву. Изменение маршрута требует…

– Требует моего решения и вашего исполнения, – мягко, но не оставляя пространства для возражений, закончил он. – Я оплатил ваше время и самолет. Я определяю пункт назначения. Проблемы с топливом?

Аня быстро оценила запас. До Санкт-Морица дальше, полет над более сложным горным рельефом. Но топлива хватит.

– Нет, но…

– Тогда загрузите новый маршрут. – Он протянул ей планшет. На экране был отмечен путь, пролегающий не по прямой, а через самую живописную, самую сложную часть Альп. Мимо Маттерхорна, над перевалами.

Это был вызов. Он проверял её. Испытывал на прочность. Или, что более вероятно, искал новые способы спровоцировать в себе – и в ней – сильные ощущения.

Ярость, горячая и чистая, ударила Ане в голову. Она хотелось вырвать у него планшет и швырнуть ему в лицо. Но она была профессионалом. И он, черт возьми, был прав – он платил.

– Как пожелаете, – сквозь зубы произнесла она, принимая планшет и загружая координаты в навигационную систему. Её пальцы дрожали от бессильного гнева. Она чувствовала, как он наблюдает за этой дрожью, и его удовлетворение было осязаемым, как запах озона после грозы.

Он занял свое место, пристегнулся. Взлет прошёл на удивление гладко. Его страх был приглушен, словно задавлен волей. Он сидел, глядя в иллюминатор, и Аня чувствовала от него лишь ледяную, сосредоточенную внимательность. Он ждал. Чего? Она не знала.

Первую половину пути они летели в гробовой тишине. Альпы разворачивались под ними во всем своем суровом величии: острые пики, прорезанные ледниками долины, сверкающие на солнце снежные поля. Аня старалась слиться с машиной, стать просто её продолжением, роботом, выполняющим программу.

– Вы ведь альпинистка, – раздался его голос в наушниках, нарушив заговор молчания. Не вопрос. Констатация.

– Была, – коротко ответила она.

– Что случилось? – спросил он с тем же клиническим любопытством. – Почему вы променяли горы на эту… жестяную банку?

«Чтобы убежать от таких, как ты», – подумала она. Но сказала иное. – Неважно.

– Напротив, это важно, – настаивал он. Его голос был ближе. Он снова подошел к перегородке. – Вы – человек экстремальных ситуаций. Вы ищете их. Или они находят вас. В чем разница между риском там, – он кивнул в иллюминатор на пропасти под ними, – и здесь?

– Там я контролировала больше переменных, – буркнула Аня, следя за радаром. На краю экрана начала формироваться небольшая, но плотная зона желтого цвета. Гроза. Одна из тех изолированных ячеек. Она скорректировала курс чуть вправо, чтобы обойти.

– Контролировали? – в его голосе прозвучала легкая насмешка. – Вы контролировали лавины? Обвалы? Погоду? Или вы просто научились танцевать с хаосом, и теперь вам скучно без этого танца?

Его слова попали в цель. Они били в ту самую рану, о которой она не хотела думать. Скука. Да, после клинической смерти, после того как мир обрушился на неё всеми своими болями и страхами, обычная жизнь казалась пресной, бессмысленной. Полет был попыткой найти баланс – близко к риску, но все же в контролируемой среде.

– Перестаньте, – сказала она тихо. – Прошу вас.

– Почему? – он не отступал. – Я плачу вам не только за то, чтобы вы везли меня. Я плачу за ваше внимание. А сейчас оно всецело принадлежит мне. Разве не так? Вы чувствуете каждую мою эмоцию, каждый проблеск мысли. Я стал для вас… самым важным элементом реальности.

Это была чудовищная правда. Отвратительная и неопровержимая. В её изуродованной вселенной он был самым громким, самым интенсивным сигналом. Проклятым северным полюсом её психического компаса.

– Замолчите, – прошептала она, и в её голосе послышалась настоящая мольба. Гроза на радаре приближалась быстрее, чем предполагалось. Ячейка росла, окрашиваясь в оранжевый.