Тут‐то я и поняла, зачем проводник перед отправлением заставлял пассажиров надеть скафандры. Ткань, которая так затрудняла движение, теперь должна была нас спасти – и надо признать, она и впрямь действовала быстро и уверенно. Она потекла по моим рукам и ногам, мгновенно покрыв их до кончиков пальцев, заструилась по лицу, окутав всю голову прозрачным шлемом. В ушах зазвучал голос:

– Уважаемые пассажиры! Сохраняйте спокойствие! Поезд доставит вас к ближайшей планете, где вы сможете высадиться.

Я парила в пустоте, не в силах оправиться от стремительной перемены: только что я стояла в коридоре поезда, среди полок и столиков, а теперь меня со всех сторон окружало чёрное, усыпанное миллионами ярких звёзд небо. На расстоянии нескольких метров от меня разлетались на куски вагоны, а выпавшие из них люди барахтались в невесомости, словно тонущие жертвы кораблекрушения.

Поезда уже толком не было, но двигатель локомотива по-прежнему работал, и мы все находились в его инерционной системе. Слышала от какой‐то книги, что в момент крушения локомотив должен мгновенно высвободить всю энергию, чтобы дотянуться через подпространство к ближайшей звезде с пригодными для людей планетами. Видимо, это сейчас и происходило.

Свет и тьма вокруг поезда замелькали со скоростью стробоскопа, и картинка начала стремительно меняться. Звёздное небо, которое только что окутывало поезд со всех сторон, неуловимо сдвинулось, и одна из звёзд заметно выросла. Вспышка – и звезда увеличилась раз в десять и засверкала, как огромный бриллиант. Снова вспышка – и мы увидели три висящие вокруг неё планеты. Ещё вспышка – и одна из этих планет вдруг навалилась на нас так быстро, что я чуть не закричала.

Мельтешение тьмы и света наконец закончилось, и я обнаружила, что по-прежнему парю в чёрной пустоте рядом с обломками вагонов. Зато теперь я ощущала слабое тяготение, которое, судя по всему, двигало нас к планете, поймавшей своим притяжением то, что осталось от поезда. На неё нам и предстояло приземлиться.

– Сохраняйте спокойствие! – вновь призвал голос в ушах. – Через пять часов пятьдесят восемь минут вы достигнете поверхности планеты.

Страх вскоре прошёл, и мне стало грустно и одиноко. Я мысленно благодарила крохотные двигатели скафандра за то, что они не дали мне кувыркаться, а стабилизировали в относительно комфортной позе, и занимала себя тем, что наблюдала, как люди продолжают вываливаться из разорванных вагонов. А вот мужику с мешком не повезло – он крутился и крутился через голову, изо всех сил мотая ногами и взмахивая мешком: видимо, пытался остановиться. Наверное, достался неисправный скафандр. Интересно, где десантники? А мордовороты?

Притяжение планеты ощущалось всё отчётливее. Мы двигались к оказавшемуся под нами ярко-белому диску, хотя он и не увеличивался в размерах. Так продолжалось часа два.

Затем началось падение. Вообще я боюсь высоты – когда я перестала парить в космосе и совершенно явно начала пикировать на голубые облака, плывущие подо мной, точно рябь на воде, я даже завопила. Хорошо, что в скафандре меня всё равно никто не слышит. Страшно было очень долго – минут пятнадцать или двадцать. А потом – вы не поверите – я стала привыкать. К концу первого часа падения стало так скучно, что я не могла справиться с зевотой.

– Сколько там до приземления? – спросила я у скафандра.

– Три часа сорок две минуты, – сообщил он.

И что же вы думаете? Я решила, что самое правильное в такой ситуации будет поспать. Что меня ждёт на этой планете, неизвестно, так что нужно быть готовой ко всему и полной сил. Я приказала скафандру разбудить меня, когда мы приземлимся.

– Вы совершенно точно не пропустите этот момент, – пообещал он. Я устроилась поудобнее – насколько вообще можно устроиться, если ты падаешь из космоса на планету, – и заснула.

Но проснулась я гораздо раньше, чем достигла поверхности планеты. Наконец‐то вокруг началось что‐то интересное – я входила в атмосферу. Сквозь стекло шлема я увидела, что лечу в ореоле пламени – так нагрелся воздух вокруг скафандра. Я представила, как выгляжу со стороны – стремительный раскалённый болид – и это наполнило меня дурашливой радостью. Хотелось раскинуть руки, нестись и орать: «Смотрите – я комета!»

Скафандр между тем принял защитные меры против сопротивления воздуха – он стал жёстким, как металл, и я уже не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Ощущение было такое, будто тебя засунули в металлическую трубу. Спать уже не получалось: для сна нужна свобода. Оставалось лежать, точно спелёнатый по рукам и ногам младенец (был в древности такой жестокий обычай воспитания маленьких детей), и тоскливо ждать, когда же всё закончится. А ещё – молиться, чтобы скафандр не развалился на лету. Ведь от ревущего пламени меня отделяла лишь тонкая плёнка умной ткани.

К счастью, у меня получилось немного скосить глаза вниз. Это сделало полёт гораздо интересней: я видела, как под ногами растут континенты, тёмные пятна превращаются в горы и реки; вспыхивают новогодними ёлками города. Постепенно меня начало трясти и немного раскачивать из стороны в сторону. Я не видела, но хорошо представляла, что происходит: скафандр выпускал тонкие и невероятно прочные полосы ткани, которые поднимались над моей головой, точно длинные, причудливые крылья. Эти крылья постепенно расширялись, замедляя падение.

Замедлив меня до нужной скорости, они стали срастаться друг с другом, образуя подобие парашюта. Теперь я уже не летела, как безумный снаряд, а неспешно снижалась. Огонь вокруг погас.

Толчок об землю, последний всплеск убирающихся обратно в скафандр крыльев – и я оказалась на обычной, ничем не примечательной лужайке. Шлем исчез, и я вдохнула полную грудь свежего воздуха.

Вокруг меня спешили по своим делам люди. Я уже ожидала, что они кинутся ко мне с расспросами – не каждый же день на планету катапультируются потерпевшие крушение пассажиры, но большинство не обратило на меня никакого внимания. Какой‐то мужчина отскочил в сторону и закрыл голову руками – и это было очень странно: ведь он находился от меня метрах в пяти. Через какое‐то время он встал и, опасливо вертя головой, пошёл дальше. Шёл он, стуча перед собой палочкой. «Слепой!» – догадалась я.

Я осмотрелась. Что‐то настораживало в движениях людей, идущих по улице. Они брели неспешно и очень осторожно, словно вокруг был густой туман – одни как будто вслушивались, другие принюхивались. И большинство из них меня не замечали.

Большинство, но не все. От стены ближайшего дома отделились три человека. Они крались ко мне той же неуверенной походкой, которой тут двигались все, и зачем‐то на ходу поддерживали друг друга.

– Добрый человек! – закричал один из них. – Не одолжишь немного денег до зарплаты?

– Помоги нам, прошу тебя! – причитал другой, держась за руку первого и неуверенно скача за ним.

– Верю, ты не бросишь нас в беде, – шипел третий.

Мне стало так страшно, что я припустила от них по улице.

Бежала я долго, пока не оказалась в каком‐то парке, где было безлюдно. Редкие прохожие ковыляли мимо, не замечая меня. Я остановилась, переводя дыхание, и стала наблюдать за ними. Теперь я догадывалась, что с ними такое. Все они были увечными – слепыми, глухими, страдающими ещё какими‐то непонятными расстройствами.

Что это за планета? Что с ними всеми случилось? И что мне тут делать? У кого просить помощи?

В конце одной из дорожек я заметила скамейку, на которой сидел печальный, тощий. как скелет, мужчина лет пятидесяти. Вид у него был настолько потерянный, что шестое чувство подсказало мне: этот за мной не погонится, даже если захочет. Я решила подойти и поговорить с ним.

– Добрый день, – поприветствовала я его, все‐таки остановившись на приличном расстоянии от скамейки.

– День добрый, – ответил он скорбным голосом и поднял на меня невидящие глаза. – Значит, всё‐таки день.

– Извините, я не отсюда. Сегодня катапультировалась с поезда, который потерпел крушение.

– Очень жаль, – посочувствовал он. – Не лучшую планету нашли для катапультирования. Хотя беды не выбирают, где и когда им происходить.

– Можно вопрос: что тут случилось? Вас поразила какая‐то эпидемия? Это заразно? – расспрашивала я, стараясь держаться от него подальше. – Вы не видите?

– Не только не вижу, но и не осязаю. Не обоняю. И вкуса тоже не чувствую. Только слышу, да и это ненадолго.

Он переменил позу, покряхтел, видимо, разминая спину после долгого сидения, а потом начал рассказывать:

– Всё началось несколько лет назад, когда компания «Авичи», будь она проклята, предложила жителям нашей планеты приобрести новую услугу. Работники компании имплантировали всем желающим крошечный чип в мозг. Теперь у них был самый удобный доступ во Всесеть – они могли открывать любые сайты прямо в голове, вести мысленные беседы со знакомыми, заказывать товары, просто о них подумав. «Отныне вам не нужно всюду таскать с собой спутник», – говорилось в рекламе. Ты и представить не можешь, что это была за фантастическая штука!

Чип расширял и возможности органов чувств. Когда мне его поставили, я понял, что могу приблизить и рассмотреть любой, сколько угодно далёкий предмет. Могу наводить взгляд на человека в толпе, чтобы узнать, как его зовут, где он работает, какой марки у него костюм. Могу записать на стерео то, что вижу. Слух можно было настроить до такой остроты, что становились слышны разговоры в окнах далёких домов. Впрочем, по сравнению с прямым доступом во Всесеть из головы всё это казалось мелочью.

Мы, жители планеты, быстро подсели на новую услугу. Человек без чипа стал считаться кем‐то вроде калеки. С ним было не о чём говорить. Даже живущий на пособие бродяга мечтал накопить денег, чтобы «усовершенствовать» себя. Наконец на планете не осталось никого, у кого не стояли бы импланты. Их ставили даже новорождённым. И всё было хорошо…

Он попытался вытереть слезы, которые против воли потекли у него из глаз, но не смог этого сделать. Его руки блуждали по лицу, словно тоже были слепыми.

– Всё было хорошо, пока три года назад не начался экономический кризис. Тебе знакома игра «Свиньи в глубоком космосе»?

– Слышала, но сама не играла, – ответила я. – Я не люблю игры.

– Эта игрушка служила источником процветания нашей планеты. У нас тут была всего одна по-настоящему крупная компания, которая разрабатывала «Свиней в космосе». Тридцать лет её скачивали сотни миллионов детей и подростков, запуская свиней на фантастические планеты, сжигая их в сердце звёзд и топя в чёрных дырах! А потом игра начала надоедать. И все переключились на похожую игрушку «Собачки во Вселенной», которую выпускали конкуренты с Ватанпарвара. И наша планета стала беднеть.

Компания, делавшая «Свиней», как это принято во всей Ойкумене, платила пособие нашим безработным, которых тут, как и в среднем по другим планетам, примерно девяносто девять процентов. А теперь она не могла этого делать! И им стало нечем оплачивать поддержку имплантов. Компания «Авичи», которая тянет линии связи по всей Ойкумене, просто начала их отключать. А поскольку все сигналы от органов чувств теперь шли у нас через эти импланты, люди стали терять зрение, слух и другие чувства…

Он помолчал.

– А ведь мне даже не было их жалко. «Это просто бездельники, которым не хватает таланта и трудолюбия, чтобы найти работу, – говорил я себе. – Уж со мной‐то такого никогда не случится!». А их становилось всё больше – улицы наполнились людьми, бредущими, словно глухой ночью – ощупывая перед собой воздух, опираясь друг на друга. Когда они просили помочь, я просто пробегал мимо, спеша на работу. Ведь я был сотрудником серьёзной компании, и зарплату нам пока платили без сбоев.

Но вот и для меня настал чёрный день. Наш отдел сократили. «Надеюсь, вам удастся найти новую работу», – напутствовал меня один из директоров, отправляясь на Ватанпарвар, где он собирался перейти к нашим конкурентам. Несколько месяцев нам с женой хватало сбережений, потом мы стали экономить на всём, чтобы только оплачивать услугу «умных чувств». А потом я стал одним из тех, кого презирал.

Это было две недели назад, перед самым Праздником конца весны. Я шёл с работы и засмотрелся на Майское дерево, всё в цветных огоньках. Оно было такое красивое, что я решил записать стерео у себя в голове и отправить жене. Но как только оно уплыло в сообщении, мир вокруг меня потускнел, а затем ушёл в темноту, как корабль под воду. «Закончились деньги на зрительном счёте!» – понял я. Это было неприятно, но я ещё не понимал, в какую ловушку попал.

Я попытался вызвать в голове жену, но оказалось, что у меня закончились деньги и на счёте мыслесвязи. «Срочно службу!» – заскрипел я зубами. В голове возникла картинка молодого человека в накрахмаленной рубашке.

«Добрый день! Абонентская служба слушает», – весело отсалютовал он.

«У меня на счёте было целых два кредита! – прошипел я. – Почему вы отключили мне зрение?»

«Сейчас посмотрим, – молодой человек углубился в изучение цифр, а затем объявил: – Час назад у вас было два кредита пять кредоцентов. В 19.21 вы потратили почти все деньги на счёте мыслесвязи, позвонив другу и проговорив десять минут. В 19.35 вы наблюдали небо над городом в инфракрасном спектре, в 19.47 пристально разглядывали симпатичную женщину в метро (ах вы, проказник!), а затем, в 20.01, изучали украшенное к празднику Майское дерево. Причём вы не снимали опцию цветного зрения, и минута просмотра обходилась вам значительно дороже. В связи с чем деньги на вашем зрительном счёте закончились. Вам прислать на дом распечатку баланса?»

«Нет! – закричал я. – Включите мне зрение!»

«Как только вы положите деньги на счёт, мы всё включим, – обнадёжил он. – Я могу быть ещё чем‐то полезен?»

Я только выругался в ответ. Он исчез, а я стал пытаться найти дорогу домой. Человек, который никогда не был слепым, не поймёт, насколько это безнадёжное дело. Я никак не мог нащупать ни стену ближайшего дома, ни хоть какой‐нибудь забор. И даже когда рука коснулась стеклянной витрины магазина, и ко мне на секунду вернулась уверенность, я быстро понял, что это ничего не даст. Я обошёл этот проклятый дом кругом, держась за него рукой – и всё! Где улица, по которой я шёл? Где хотя бы соседнее здание? С трудом я убедил себя оторваться от стены, к которой приклеился рукой, и снова побрёл во тьме. Путешествие от дома к дому давалось труднее, чем полёт на другую планету. Очень скоро я перестал понимать, на какой я улице. Я окликал прохожих, но большинство из них были такими же слепыми, как я. И даже более увечными – многие из них уже успели потерять слух, хотя его компания старается отключать последним. А те, кто слышал и видел, пробегали мимо – как когда‐то я сам.

От Майского дерева, у которого я потерял зрение, до нашего дома было что‐то около пятисот метров, но я не нашёл его даже за две недели! И жена меня не нашла, хотя наверняка искала. Позже я вспомнил, что и у неё на счёте «умных чувств» было примерно столько же, сколько у меня. И сейчас она наверняка сидит в нашей квартире, незрячая, без еды…

Он заплакал навзрыд. Я молча ждала, пока он немного успокоится.

– А потом у меня пропало осязание. Вернее, сперва ушли вкус и обоняние, но они и так были довольно бесполезны. Зачем тебе вкус, если две недели не ел? А обоняние только будоражило, время от времени донося запахи из какой‐то булочной. Её я, правда, тоже так и не нашёл…

А вот осязание лишило меня важной связи с миром. Теперь я окончательно перестал понимать, где я и куда иду. Иногда у меня начинала гудеть голова – и я догадывался, что с размаху налетел на стену. В другой раз я просто падал – и боже, как же мне было потом трудно подняться! Ведь я не чувствовал, опираюсь я на землю или нет. Я мог догадываться об этом только по тому, в какой форме сейчас мои ладони, и положению тела в пространстве. К счастью, в «Авичи» не додумались сделать так, чтобы и этим ощущением управлял их чёртов имплант.

Я помыкался без осязания какое‐то время, а потом добрёл до этого места и присел. Мне кажется, я сижу на скамейке – ведь это скамейка, правда?

– Да, – подтвердила я.

– Я и сплю тут. Идти куда‐то нет ни сил, ни смысла. Я не знаю, день сейчас или ночь. Время от времени я слышу шум шагов и пытаюсь заговаривать с прохожими – но те, у кого пока всё в порядке или чуть лучше, чем у меня, проходят мимо. У кого‐то слух отключили раньше, чем зрение, – это тоже бывает, хоть и редко: такие просто меня не слышат. А скоро и у меня выключат слух, и я окажусь запертым в темнице своего тела, – печально закончил он.

– Но это же… чудовищно! – выкрикнула я. – Как может какая‐то компания делать такое с людьми! Тем более «Авичи», чья реклама висит повсюду. «Мы несём связь всем мирам»!

– Ещё несколько месяцев назад я и сам бы в это не поверил, – признался он.

– А почему же никто из жителей не рассказал об этом преступлении во Всесети? Вас же целая планета! Вы представляете, какую шумиху можно поднять, записав миллионы роликов о том, что тут творится?

– Во Всесети теперь столько всего, что легче спрятать информацию, чем её найти. Поисковики показывают то, что люди хотят видеть. А люди хотят загружать ролики, где девушки поют с игрушечными котами, слушать всяких глупых юмористов и глазеть на то, как какая‐нибудь богатая модница ругается со своим молодым человеком. Кого волнуют настоящие проблемы? Всесеть – это сплошной аттракцион.

Я качала головой, не в силах поверить в то, что услышала.

– Случается, что во Всесеть попадают крупицы информации о том, что происходит на самом деле. Но кому до них есть дело? Например, я не раз слышал, что на разных планетах пропадают люди. Жил сосед, а потом собрался и куда‐то улетел. И след его простыл – даже спутник его с тех пор ни разу не выходил в сеть… Иногда целыми семьями пропадают, целыми домами и кварталами. Куда они деваются? Я раньше не задумывался об этом – а теперь начал понимать: правительство решило куда‐то деть всех безработных, чтобы не жаловались, что пособия не хватает. И нас всех рано или поздно заберут, чтобы не раздражали тех, кто пока ещё видит и слышит…

Он спрятал лицо в ладони.

– Я помогу вам добраться до дому, – предложила я. – Только мне нужен доступ во Всесеть. По идее, мой скафандр должен к ней подключаться. Но у меня совершенно нет денег, чтобы оплатить даже минимальный тариф – я спаслась после катастрофы поезда, а рюкзак с моим спутником забрали нехорошие люди.

– Если ты спаслась после катастрофы, у тебя должен быть бесплатный доступ к сети. Так делается, чтобы ты могла найти ближайший полицейский участок.

– Отлично! – воскликнула я. – Тогда сейчас попробую загрузить карту. Скафандр, подключи меня к сети.

– Одну секунду, – ответил скафандр, и в воздухе передо мной возникла картинка загрузочной страницы.

Я хотела открыть карту, но тут произошло нечто странное. Как только скафандр подключился к сети, он вдруг стал самостоятельно сгибать конечности, так что я против воли зашагала по улице прочь от моего нового знакомого. Я пыталась сопротивляться – но тут вернулось знакомое ощущение, что я внутри металлической трубы. Только на этот раз труба двигалась, и мне оставалось только повиноваться тому, что она сгибает на ходу мои ноги и руки, словно я была марионеткой.

– Эй! Ты чего? Ты куда? Остановись! – закричала я, изо всех сил пытаясь удерживать руки и ноги неподвижно. Но тщетно: скафандр продолжал идти, причём с такой уверенностью, будто двигался в какое‐то конкретное, знакомое ему место.

– Погодите! Я сейчас вернусь! – только и успела я крикнуть моему несчастному собеседнику.

В конце концов я просто сдалась и расслабила мышцы, позволив скафандру вести меня в одном ему известном направлении. Прошагав три улицы, он подошёл к небоскрёбу из стекла и стали и вошёл в большие стеклянные двери. Роботы, охранявшие вход, спокойно пропустили нас внутрь. Скафандр вошёл в лифт, нажал моим пальцем кнопку, и мы отправились на самый верхний – тысячный – этаж.