Ситуацию усугубляло то обстоятельство, что в 1825 г. Матвей Муравьев-Апостол влюбился. Кто была его избранница – точно не известно.

После восстания генерал-губернатор Репнин сообщал императору Николаю I, что Матвей, живя в Хомутце, летом посещал соседнее имение Кибинцы, владение Дмитрия Трощинского, «влюбившись в внучку его, княжну Хилкову». Согласно Репнину, конфликт Матвея с Алексеем Капнистом произошел как раз из-за того, что Капнист «тоже искал руки княжны Хилковой» [Секретные донесения 2008, с. 475].

Прасковья Хилкова, «миловидностью, добротой сердца и необыкновенной грациозностью… сводила с ума всех молодых людей. Но это‐то и послужило ей к большому вреду – характер ее испортился, она, в свою очередь, сделалась большой кокеткой». В детстве оставшаяся сиротой, она была воспитана дедом. По мнению Софьи Капнист, княжна «оставаясь совершенно одна» при деде, «развилась и начала жить слишком рано». Старания гувернантки, «швейцарки» мадемуазель Гюене пропали втуне: «сколько ни старалась» гувернантка, она не смогла исправить «дурные наклонности» княжны [Капнист-Скалон 2008, с. 368]. В 1825 г. Прасковье Хилковой был 21 год.

О том, что Алексей Капнист влюблен в княжну, слухи ходили задолго до восстания: еще в конце 1822 г. тему возможной женитьбы Капниста на Хилковой братья Муравьевы-Апостолы обсуждали с отцом [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 255, 260]. Трудно сказать, почему этот брак не состоялся, но вряд ли процесс сватовства мог тянуться столь долго – а следовательно, в 1825 г. Капнист не мог быть конкурентом Матвея. Репнин, сознательно или неосознанно, путает даты, сдвигает хронологию событий.

В 1827 г. Полина Хилкова вышла замуж за барона Станислава Остен-Сакена и, по словам Софьи Капнист, «вскоре после замужества своего скончалась».

Гораздо больше, чем Хилкову, Софья Капнист уважала ее гувернантку, мадемуазель Гюене: «Иностранку эту я очень любила как умную и образованную женщину и всегда с удовольствием проводила с нею время» [Капнист-Скалон 2008, с. 368]. Судя по случайно сохранившемуся в архиве письму Хилковой, Гюене была не столько ее гувернанткой, сколько подругой, входила в светское общество Кибенцов. В рождественские праздники 1823 г. «наставница» княжны «mademoiselle Gugenet» принимала – наравне с молодыми российскими дворянами, в частности, с Алексеем и Софьей Капнистами – участие в домашних развлечениях молодежи [Киянская 2023а].

На Рождество 1823 г. братья Муравьевы-Апостолы имение Трощинского не посещали, но оба знали Гюене очень хорошо. Именно гувернантка, а не сама княжна, по мнению исследователей, была возлюбленной Матвея. Б. Е. Сыроечковский утверждал: о Гюене «мы знаем мало, однако совершенно достаточно, чтобы с определенностью сказать, что в отношениях между нею и Матвеем Ивановичем перед нами проходит один из тех романов, которых несколько разыгралось в 20‐х годах в усадебном гнезде в старой Миргородщине» [Сыроечковский 1928, с. 219].

О «швейцарской девушке» есть упоминания в переписке братьев: по свидетельству Сергея, Матвей очень ждал ее ответов на свои послания [Муравьев-Апостол 1928, с. 222]. В показаниях Матвей назвал ее имя: «У меня была переписка большая с некоторой Mademoiselle Gugenet». Он признавался, что эту переписку «желал очень… истребить» [Муравьев-Апостол 1950, с. 266]. Перед разгромом южного восстания Матвей действительно «истребил» переписку с Гюене.

Очевидно, Сыроечковский прав: «умная и образованная» Гюене, с которой делился своими мыслями не только Матвей, но и Сергей, гораздо больше подходила на роль возлюбленной депрессирующего заговорщика.

Если Матвей действительно был влюблен в гувернантку, то история эта трагична: несмотря на ум и образованность, простая иностранка была не ровня ему самому – и вряд ли отец дал бы согласие на брак. У Матвея «сердце сжималось» от того, что «в деле важнейшем – в женитьбе» люди руководствуются «чинами, именами, состоянием и никогда не обращают внимания на чувства, на сходность нравов и понятия». Между тем, по мнению Матвея, именно во взаимных чувствах «единственно заключается залог счастья и спокойствия» [Муравьев-Апостол 2008, с. 486–487].

Сергей же, бывший, конечно, в курсе дел брата, писал ему, что на влюбленных устремлено множество «враждебных глаз». Младший брат советовал Матвею в отношениях с возлюбленной сохранять «приветливость, достоинство, любезность и веселость», не стараться «слишком руководить и наставлять ее в ее поведении». Афишировать чувства не следовало: «Это будет замечено и истолковано превратно» [Муравьев-Апостол 1928, с. 220, 222].

В октябре 1825 г. в Кибинцах в жизни старшего брата произошло, по его собственным словам, «событие». «Событие» это повергло «некоторых особ» в «изумление и остолбенение», а для самого Матвея стало предметом гордости: с ним публично помирился князь Репнин. Репнин «со своею свитою» появился в Кибинцах, чтобы поздравить Трощинского с именинами. Матвей, увидев генерал-губернатора, решил «быть с ним холодно вежливым».

Но за обедом Репнин, согласно рассказу Матвея, протянул ему руку и сказал: «Можно сделать несправедливость в отношении человека, но если его уважаешь, то будешь всегда готов ее исправить». Матвей «очень сердечно» пожал протянутую руку. Рассказывая о «событии», он писал мачехе, что был «тронут» неожиданной выходкой генерал-губернатора, поскольку «не считал» Репнина способным «на столь великодушный порыв в присутствии стольких лиц» [Муравьев-Апостол 2008, с. 487–488].

В начале 1821 г. ссора с Репиным положила начало цепи «несчастий» Матвея. Теперь же у старшего брата появлялся шанс вернуть потерянный общественный статус, оставив Хомутец, возвратиться в службу, возможно, избавиться от депрессии. Но извинения Репнина прозвучали слишком поздно: до смерти императора Александра оставалось чуть больше трех недель, а до восстания Черниговского полка – два месяца.

В предновогоднем письме к Бестужеву-Рюмину Матвей подводил итог 1825 года: «Он был очень печален для меня, так и должно было быть, потому что я впервые в жизни предался сам не знаю каким надеждам» [Тизенгаузен 1954, с. 248].