Как известно, в годы правления Александра I в России отсутствовала тайная полиция – единая для всей России спецслужба, в задачу которой входило бы, в частности, наблюдение над политически неблагонадежными людьми. В 1801 г., вступив на престол, Александр уничтожил павловскую Тайную экспедицию, затем органы политического сыска создавались как придатки разного рода военных и гражданских учреждений и существовали, как правило, по нескольку лет.

Необходимость единой спецслужбы осознавали все: от приближенных императора до деятелей тайных обществ. Соответствующие проекты подавали высшие российские чиновники: Николай Новосильцев и Виктор Кочубей, Михаил Сперанский и Александр Балашов.

Еще до войны проект создания тайной полиции «на честных началах» подал Александр Бенкендорф, тогда полковник; к обсуждению проекта он пригласил своих друзей, и среди них – князя Сергея Волконского. Волконский был убежден, что такая полиция необходима «для охранения от притеснений, для охранения вовремя от заблуждений» [Волконский 1991, с. 179]. В 1821 г. Бенкендорф, ставший генералом и начальником штаба Гвардейского корпуса, предоставил царю еще один такого рода проект.

В конце 1810‐х годов Павел Пестель составил – по-видимому, для передач «по команде» – «Записку о государственном правлении», в ней тайная полиция получала название Вышнее благочиние. В задачу ее входило, в частности, «узнавать, как располагают свои поступки частные люди: образуются ли тайные и вредные общества, готовятся ли бунты… распространяются ли соблазн и учение, противное законам и веры, появляются ли новые расколы и, наконец, происходят ли запрещенные собрания и всякого роду разврат». Действовать такая спецслужба должна была с помощью «тайных розысков»; ведущих эти розыски «тайных вестников» следовало вербовать из «людей умных и хорошей нравственности» [Пестель 1958, с. 230].

Однако ни один из предложенных проектов не был реализован при жизни Александра I. Зато в Александровскую эпоху едва ли не нормой стало беспорядочное доносительство и агентурная слежка за всеми подряд.

Иногда донесения агентов были курьезными: например, в сентябре 1822 г. один из них нашел, что в городе Орле «гг. молодые офицеры большей частию ходят и ездят по городу без формы, в фуражках, без эполет и шпаг и почти в полупартикулярном платье. Субординация против вышних чинов не наблюдается или, лучше сказать, совершенно потеряна. Примером сему непосредственно может служить следующее происшествие: во время спектакля» в крепостном театре графа Сергея Каменского «корнет Екатеринославского полка Токарев облокотился на плечо правящего должность дивизионного командира генерал-майора Ершова, чем самым привел в удивление всю публику».

Тот же агент сообщал, что офицеры, не имеющие средств купить театральные билеты в партер или ложу, переодеваются лакеями и смотрят пьесы «в райке». Они играют в карты, в том числе и «с своими начальниками», а начальники обращаются с ними «запанибрата» – и это тоже способствует падению армейской дисциплины [РГВИА. Ф. 14414. Оп. 1. Д. 176. Л. 16, 17].

Взрыв шпионажа и доносительства вызвала Семеновская история. Полиция начала слежку за купцами, мещанами, крестьянами «на заработках», строителями Исаакиевского собора, солдатами, офицерами, литераторами, даже за испанским послом [Рыбаков 1925].

После «истории» стали доносить на бывших семеновцев. Про солдат, например, сообщали, что не все они по-настоящему «сделались армейскими» солдатами, некоторые позволяют себе вольномыслие и «рассказывают истории», «что они за то взбунтовались, что полковой командир был очень строг с ними». Доносчик выведал: бывшие семеновцы знали, что «и офицеры против немца» Шварца, поскольку при солдатах «часто ругали его» и были рады «избавиться от него». «Такие сказки», по мнению доносчика, «в армии могут иногда много вредить» [РГВИА. Ф. 14414. Оп. 1. Д. 176. Л. 61–62].

Неблагонадежными считались поляки, априори подозревавшиеся в сепаратистских намерениях. Доносчики сообщали, что они «говорят и торжествуют, что будто бы все польские губернии отделят от России и соединены будут в Польше» [РГВИА. Ф. 14414. Оп. 1. Д. 176. Л. 64].

После 1 августа 1822 г. – когда был опубликован императорский указ о запрещении всех тайных обществ, и в том числе масонских лож – последовали доносы на не прекративших деятельность масонов.

Востребованной оказалась и слежка за инакомыслящими. Донесения о «неуместных разговорах», «либералах», «оскорблении царя», «тайных обществах» и о «покушении на жизнь государя императора» – отличительная черта царствования Александра I [Андреева 2009, с. 449–454, 462–468, 514–529; Андреева 2012, с. 207–208].

Поиски заговорщиков многократно усилились после отставки Голицына. Исследователи давно выяснили, что «главной составляющей жалоб царю» на Голицына «стала не религия, а политика. Оппозиционеры (Голицыну – О. К.) заявляли о существовании обширного революционного заговора, составной частью которого и являлась книга Госнера» [Кондаков 2005, с. 291].

Через 10 дней после назначения новый министр, Шишков, просил у императора полномочий «употребить способы к тихому и скорому потушению того зла, которое хотя и не носит у нас названия карбонарства, но есть точно оное». Шишков объяснял царю, что «министерство просвещения <…> явно и очевидно попускало долгое время расти сему злу, и мало сказать попускало, но оказывало тому всякое покровительство и ободрение» [Шишков 1870, c. 1–2].

Согласно анонимной мемуарной «Записке о крамолах врагов России», вышедшей из круга политических противников Голицына, Госнер, его переводчики и покровители как раз и были «врагами России». Книга Госнера, по мнению автора записки, была «сильным орудием тайных обществ, умысливших истребить на земле религию и правительство, уничтожить иерархию и монархию и ниспровергнуть престолы храмов и троны дворцов» [Записка 1868, стлб. 1377].

К 1824 г. относится и собственноручная записка Александра I, найденная в императорском кабинете после его смерти: «Есть слухи, что пагубный дух вольномыслия или либерализма разлит или по крайней мере сильно уже разливается и между войсками; что в обеих армиях, равно как и в отдельных корпусах, есть по разным местам тайные общества или клубы, которые имеют притом секретных миссионеров для распространения своей партии» [К истории 1883, с. 659].

Но поскольку на постоянно действующий орган политического сыска император по-прежнему согласия не давал, начальники разных уровней, получая доносы и устраивая «тайные розыски», как правило, действовали на свой страх и риск.

Далеко не всегда можно установить источник сведений того или иного доноса, проследить путь, по которому до императора доходила та или иная информация «государственной важности». К тому же далеко не всегда информация эта была правдивой. Так, в записке о тайных обществах император называл фамилии военных и гражданских чиновников. Среди них были и те, кто – как генерал Михаил Орлов – действительно состоял в заговоре, и те, кто, скорее всего, имел о нем представление. Но в записке среди возможных заговорщиков значится, например, Дмитрий Гурьев, бывший министр финансов, о заговоре, скорее всего, не подозревавший. Вина Гурьева состояла лишь в том, что на посту министра он был креатурой Голицына. Но император был прав в другом: среди заговорщиков были и генералы, и полковые командиры, и немало штаб- и обер-офицеров [К истории 1883, с. 659].

Император получал информацию о деятельности и Союза спасения, и Союза благоденствия. В частности, ему было известно о «московском заговоре» 1817 г. и нереализованном плане цареубийства [Междуцарствие 1926, с. 41]. Подробности же деятельности Союза благоденствия ему сообщил библиотекарь Генерального штаба, тайный агент Михаил Грибовский, передавший в мае 1821 г. донесение через Бенкендорфа [Грибовский 1875].

Император не стал наказывать названных в доносе лиц. О том, почему доносу не был дан ход, существуют разные мнения: осознание Александром собственной ответственности за распространение либеральных идей, боязнь европейского общественного мнения, переживания, связанные с безнаказанностью реальных цареубийц – убийц Павла I. Однако император был не единственным человеком в империи, который мог дать ход тому или иному доносу.

Жертвами доносчиков и тайных агентов стали офицеры-семеновцы Ермолаев и Щербатов, а также, например, майор Владимир Раевский, арестованный в феврале 1822 г. Про Раевского армейские власти знали, что он «либералист» и «заговорщик», а свои идеи пропагандирует среди солдат [Раевский 1980, c.156]. И только твердость «первого декабриста» на допросах спасла тайное общество от гибели.

Декабрист Гавриил Батеньков, в 1825 г. подполковник Корпуса инженеров путей сообщения, вспоминал: «Разнородные полиции были крайне деятельны, но агенты их вовсе не понимали, что надо разуметь под словами карбонарии и либералы, и не могли понимать разговора людей образованных. Они занимались преимущественно только сплетнями, собирали и тащили всякую дрянь, например, разорванные и замаранные бумажки, и доносы обрабатывали, как приходило в голову. Никому не были они страшны» [Батеньков 2008, с. 142].

Батеньков прав лишь в том, что ему лично, служившему в военных поселениях и пользовавшемуся покровительством графа Аракчеева, доносы и в самом деле были не страшны. Для многих же современников мемуариста шпионы и доносчики, действующие от случая к случаю, без всякой системы и в интересах не только государства, но и отдельных ведомств и частных лиц, распространяли вокруг себя «ужас невидимой гибели» [Вигель 2003а, с. 158].

«Люди двадцатых годов» хорошо знали рецепт избавления от последствий беспорядочной деятельности «тайных вестников». Следовало только найти покровителя, и можно было ничего не бояться – конечно, в пределах компетенции такого покровителя. Так, например, в декабре 1820 г., сразу после Семеновской истории, Кондратий Рылеев опубликовал в журнале «Невский зритель» нашумевшую сатиру «К временщику», в которой современники справедливо усматривали личный выпад против всесильного Аракчеева. В публике открыто говорили о смелости автора, назвавшего Аракчеева «надменным временщиком» и «неблагодарным другом» монарха. Кроме того, еще до публикации сатиры на ее автора был подан донос министру внутренних дел Виктору Кочубею. В доносе приводился текст сатиры и указывалось, что она – «кажется» – задевала «лично» «гр[афа] А. А. Аракчеева». Доносчик, литератор Василий Каразин, был убежден, что между сатирой и появлением в столице «людей, наполненных демократическими правилами», которые, «не думая о будущем, без всякого рассудка действуют», – прямая связь [Базанов 1964, с. 171, 178].

Современники, увидев сатиру напечатанной, «думали, что кары грянут, истребят и дерзновенного поэта, и тех, которые внимали ему» [Воспоминания Бестужевых 2005, с. 12]. Однако кары не грянули: сатира была частью политической борьбы между Аракчеевым и князем Голицыным. Скорее всего, Рылеев написал ее с ведома министра духовных дел и народного просвещения – и от него же получил защиту от доносов [Готовцева, Киянская 2013, с. 107–137].

До поры не боялся доносов и Пестель, пользовавшийся неизменной поддержкой главнокомандующего 2‐й армией Витгенштейна и начальника армейского штаба Киселева. В 1822 г. командир Уфимского пехотного полка полковник Михаил Добровольский сообщал Киселеву, что Пестель принадлежит к тайному обществу [Ильин 2005, с. 44–45; Васенко, Измайлов 1926, с. 231]. Письмо это, конечно же, не имело никаких последствий. Когда же Киселев все же был вынужден учредить за Пестелем секретный надзор, сам руководитель заговора тут же был поставлен об этом в известность [Пестель 1925, с. 21].

Сергей Муравьев-Апостол тоже был фигурантом нескольких доносов: они были связаны и с Семеновской историей, и с тайным обществом. В связи с «историей» доносы был конкретны: дознание производилось, например, после истории с посылкой каптенармуса Бобровского в крепость, к солдатам. Грибовский же, по-видимому, лично знал далеко не каждого заговорщика. Он рекомендовал правительству обратить внимание на «всех Муравьевых, недовольных неудачею по службе и жадных возвыситься» [Грибовский 1875, с. 426, 429]. Генерал Васильчиков на основании доноса Грибовского писал начальнику Главного штаба Петру Волконскому: в обществе участвуют «Муравьевы, отец и сын» [Бумаги 1875а, с. 443].

Донос Грибовского прошел для братьев Муравьевых-Апостолов безболезненно. И, как уже отмечалось выше, доносчиков в составе Васильковской управы не нашлось. Однако васильковцам тоже пришлось пережить «ужас невидимой гибели»: в 1822 г. в армию прибыл генерал-полицмейстер генерал от инфантерии Федор Эртель.

Собственно, Эртель был переназначен: еще в конце 1812 г. Александр сделал его генерал-полицмейстером всех действующих армий, в 1815 г. Эртель принял ту же должность в 1‐й армии. Однако вскоре он получил бессрочный отпуск. В сентябре 1821 г. главнокомандующий Сакен просил начальника Главного штаба князя Волконского вернуть генерал-полицмейстера в армию. «В том случае, если бы какие‐либо причины не позволили» Эртелю «прибыть в скором времени в армию и вступить в отправление своей должности», главнокомандующий просил назначить другого генерал-полицмейстера [РГВИА. Ф. 14414. Оп. 292 (9а), св. 5 (182). Д. 117. 1821 г. Л. 1–1об.]. И спустя полгода Эртель, возвращенный из отпуска, приступил к исполнению полицейских обязанностей.