Через сорок лет после восстания Черниговского полка, в очередной раз вспоминая скорбную дату, Матвей Муравьев-Апостол напишет: «Никто из нас не скрывал от себя, что угрожало нам, никто не уклонился от пути, указанного нашею любовью к России, перед которой благоговели в 1812 году» [Сокольский 1963, с. 250]. Это утверждение справедливо: старший брат пытался объяснить младшему масштаб угрозы. Сергей, однако, не послушался и не «уклонился» от организации военной революции.

Матвей и сам скоро вернулся на прежний путь. На следствии он описал произошедшее с ним в знакомых с детства литературоведческих категориях: «Можно сравнить это с ролью, которую играла судьба в трагедиях древнего мира. Напрасно хочешь уйти – покинув путь долга, вы осуждены вращаться в порочном кругу, который вновь приводит вас к той точке, от которой вы хотели бежать» [Муравьев-Апостол 1950, с. 200, 273].

И дело тут было не только в том, что Матвей Муравьев-Апостол, как и его братья, любил родину. В конкретных обстоятельствах жизни отставного подполковника «путь долга» вне тайного общества – это все тот же путь бессмысленного сидения в деревне, зависимости от отца и нескончаемой депрессии. У Матвея не было ни собственных денег, ни места в социуме. Всё, на что он мог рассчитывать, – это на крышу над головой и небольшое денежное содержание, которые ему предоставил отец-сенатор. О «высокой цели», к которой свойственно стремиться всякому, кто «родился не veluti pecora», следовало позабыть. Забыть надо было и о желании «быть полезным». Пестель и младший брат предлагали Матвею иной путь, пусть сопряженный со смертельным риском, но вполне достойный прошедшего войну и проливавшего кровь за отечество офицера.

Очевидно, Сергей Муравьев-Апостол хорошо понимал, что у брата нет шансов выйти из заговора. Получив письмо Матвея, Сергей «объяснялся» с Пестелем, выясняя у него, зачем Лорер поехал в Хомутец. Объясняться же с самим Матвеем поехал БестужевРюмин – несмотря даже на то, что в письме он был заподозрен в «тщеславии» [Муравьев-Апостол 1927, с. 289; Муравьев-Апостол 1950, с. 210]. Переговоры, по всей видимости, были нетрудными.

Пестелю Матвей отправил письмо, из которого следовало, что бывший представитель Юга на Севере «тот самый ревностный член общества, которым и был, что он готов на все, что только в силах его будет», чтобы «действовать и вспомоществовать обществу». В ответе Пестель выражал уверенность, что старший Муравьев не может «изменить самому себе» и что на Матвея он «всегда будет надеяться» [Муравьев-Апостол 1950, с. 214, 264].

А уже «в декабре 1824‐го или в генваре 1825‐го года» братья Муравьевы-Апостолы вместе уговаривали командира Полтавского полка полковника Василия Тизенгаузена, решившего порвать с заговором и перевестись на другое место службы, не делать этого.

Тизенгаузен рассказывал на следствии, как к нему приехали «два брата Муравьевых, Матвей и Сергей, и уговаривали всячески», чтобы он «полка не оставлял». При этом Сергей Муравьев-Апостол встал перед полковником на колени и сказал, что он «не встанет», пока Тизенгаузен не пообещает «исполнить просьбы его». Сергей Муравьев-Апостол подтвердил показания Тизенгаузена – «с тою только отменою», что не стоял перед ним на коленях, «а уговаривал его убедительно не оставлять ни службы, ни полка, и не отступил от него, пока не получил честного на то слова его».

Тизенгаузен остался в заговоре. «Нелегко мне было бороться с сими двумя весьма умными, начитанными людьми», которые к тому же были «с энтузиазмом» преданы идее «ввести в России конституцию», – показывал командир полтавцев [Тизенгаузен 1954, с. 256–257; Муравьев-Апостол 1927, с. 355].

В начале 1825 г. в Васильков приезжал Пестель и виделся там с обоими братьями. Матвея он нашел «в самом ревностнейшем расположении духа» – то есть в том же настроении, в каком он был в столице [Бестужев-Рюмин 1950, с. 112; Пестель 1927, с. 188]. К концу же этого года у Сергея Муравьева-Апостола не было повода сомневаться, что Матвей поддержит его в случае начала восстания. Когда в Лещинском лагере возник план немедленного революционного выступления, «Сергей Муравьев хотел послать за братом своим Матвеем и поручить ему немедленно отправится в Петербург, дабы уговорить Северное общество» выступить одновременно с южанами [Бестужев-Рюмин 1950, с. 114].

Но, согласившись не покидать тайное общество, Матвей, судя по документам, не мог заставить себя не видеть очевидного: успеха революционным замыслам быть все равно не могло.

Письмо Пестелю, в котором Матвей выражал готовность «вспомоществовать обществу», было сочинено Бестужевым-Рюминым; Матвей его только переписал. Когда в начале 1825 г. в Киев перевелся по службе Сергей Трубецкой, ставший дежурным штаб-офицером 4‐го корпуса, брат просил Матвея «заставить действовать Трубецкого над 4‐м корпусом» и письменно сообщить о собственных успехах Пестелю. Однако Матвей снова отказался сочинять письмо: он переписал текст, написанный на сей раз Сергеем. В письме сообщалось, что Матвей «виделся с князем Трубецким» и что они договорились «вместе пещтись о пользе общества» [Муравьев-Апостол 1950, с. 189, 235, 264].

Брат и Бестужев-Рюмин объяснили Матвею, что разговор с Лорером произвел «весьма дурное впечатление на всех членов общества, которые и без того требуют быть понуждаемы» [Муравьев-Апостол 1950, с. 264]. Поэтому в апреле 1825 г., стараясь «заставить забыть дурное впечатление» от собственных слов, Матвей демонстрировал товарищам по заговору «ту же стремительную решимость скорее начать возмутительные действия общества», какую «всегда показывал» Сергей – «вопреки всем рассуждениям прочих членов» [Поджио 1954, с. 79; МуравьевАпостол 1950, с. 250–251, 264].

«Экзальтация погубила меня», – утверждал Матвей на следствии [Муравьев-Апостол 1950, с. 200, 273]. Эйдельман комментировал это признание Матвея: «Экзальтация – это БестужевРюмин, его дар слова, который гипнотизировал Соединенных славян и был “музыкой” тайного общества» [Эйдельман 1975, с. 319–320]. Но Матвей, взрослый и много повидавший в жизни человек, вряд ли согласился бы пойти за Бестужевым-Рюминым, несмотря на весь его «дар слова». Революционная «экзальтация» была для Матвея единственным достойным выходом из жизненной ситуации, в которую он попал. Персонификацией же «экзальтации» был для него младший брат.

С ноября 1824 г. до разгрома заговора прошло чуть больше года, и все это время Матвей существовал между «экзальтацией» заговорщика и отчаяньем, обусловленным трезвым взглядом на происходящее. По замечанию Б. Е. Сыроечковского, старший брат колебался «в своих настроениях между тихим миром Хомутца и Бакумовки, петербургскими гостиными… и героической приподнятостью Васильковской управы тайного общества» [Сыроечковский 2008, с. 483–484].