Вернувшись в Хомутец, Матвей жил «совершенно один», «как отшельник» и почти никуда не выезжал. «Несмотря на большое состояние отца своего», он «жил очень скромно, довольствуясь малым, любя все делать своими руками: он сам копал землю для огорода и для цветников, сам ходил за водой для поливки оных и не имел почти никакой прислуги» [Капнист-Скалон 2008, с. 396].

«Чтобы не быть совершенно бесполезным», Матвей «взял в свой дом маленького сироту» и воспитывал его. Другу, Ивану Якушкину, Матвей писал, что это «вымышленное отцовство» ему не очень приятно, поскольку «маленькому брошенному до сих пор молодому человеку 12 лет, и он приобрел плохие привычки», которые было трудно преодолеть.

Но и воспитание «сироты» не спасло Матвея от новой депрессии. На следствии он показывал, что почувствовал «большое омерзение к [тайному] обществу» [Муравьев-Апостол 1950, с. 159]. Образ действий брата Сергея вызывал у него скептицизм. Якушкину он с раздражением рассказывал, что брат «здоров и не грустит», но его характер «приобрел некую сентиментальную экзальтированность, которая весьма примечательна, а те немногие люди, с которыми он общается, еще больше усиливают ее» [ГА РФ. Ф. 279. Оп. 1. Д. 82. Л. 18, 19].

В Хомутце Матвея Муравьева посетил недавно принятый в заговор сподвижник Пестеля Николай Лорер, майор Вятского полка. Лорер знал Матвея по Петербургу, кроме того, и на юге у них был общий круг общения. Братья Муравьевы дружили с Капнистами, часто посещали Обуховку. Лорер тоже считался в семье Капнистов своим человеком. Именно поэтому Лорер приехал к Матвею «в качестве старого знакомого» [Муравьев-Апостол 1950, с. 210].

Пестель просил майора узнать у Матвея, «не имеет ли» он «какое известие для Южного тайного общества от тайного общества в С[анкт]-Петербурге». В ответ Лорер услышал, что бывший эмиссар Пестеля «решительно более не хочет принадлежать к тайному обществу; что все, что общество ни делает, все сие служит ни к чему иному, как к несчастию нашему; что в Петербурге, напротив, все покойны и очень довольны правительством». Матвей поведал Лореру и о том, что Пестель – «человек самый вредный и самолюбивый», что «самолюбие его так велико, что он себе вообразил, что он Вашингтон и законодатель»», что он «хитр, скрытен», а кроме того, обманывает товарищей по заговору «только для своего тщеславия»; майор получил от Матвея совет «перейти в другой полк» [Муравьев-Апостол 1950, с. 213–214].

О произошедшем вскоре узнали многие южные заговорщики. Так, например, Василий Давыдов был в курсе, что Лорер «нашел» Матвея «не таковым, как прежде», что «он говорил об обществе как о самом пустом деле, ни к чему не ведущем, хотя опасном для его членов, говорил дурно о Пестеле и смеялся над его Конституцией и тому подобное» [Давыдов 1953, c. 232].

Пестель же, выяснив подробности разговора, решил, что «это все дело Сергея Муравьева, который хочет вовсе отклониться» [Поджио 1954, с. 77]. Но в данном случае руководитель Южного общества ошибался: новое настроение брата явилось для Сергея Муравьева-Апостола такой же неожиданностью.

Под впечатлением от встречи с Лорером Матвей написал Сергею письмо, датированное 3 ноября 1824 г. – на основании которого Следственная комиссия сделала вывод, что радикальные «мнения» старшего брата «значительно изменились» [Донесение Следственной комиссии 1980, с. 39]. Именно это письмо дало и Штрайху, и последующим историкам повод подозревать Матвея в «робости», «умеренности» и едва ли не в предательстве идеалов юности.

Однако из письма следует: Матвей не был ни «умеренным», ни «робким». Он не «охладел» к идеям тайного общества и по-прежнему хотел участвовать в строительстве «большого здания», для которого нужен «прочный фундамент». Содержание письма свидетельствует о другом: отстранившись от заговорщической повседневности, Матвей понял, что «в данный момент нельзя предпринять абсолютно ничего». Способы, которыми и его брат, и Пестель собирались брать власть, никуда не годны. И это убеждение стало его «profession de foi».

Брату он объяснял, что в России испанская модель работать не будет. Революционеров не поддержат офицеры других частей – подобно тому, как офицеры-семеновцы не поддержали солдат: «Нашелся ли хотя бы один офицер Семеновского полка, который подверг себя расстрелянию? Вы меня спросите, зачем им подвергать себя этому, но дело идет не о пользе, которую это принесло бы, а о порыве к иному порядку вещей, который был бы сим обнаружен».

Матвей был уверен, что – в случае начала восстания – заговорщиков не поддержат и солдаты. Гвардейские полки после Семеновской истории подверглись серьезным «изменениям» и «не подают больших надежд», солдаты «не так недовольны, как мы там думали». «Армия первой изменит нашему делу», – утверждал Матвей.

Старший брат пытался объяснить младшему, что заговорщиков не поймет и народ, что представления о всеобщей ненависти к самодержавию – утопия: «Мне пишут из Петербурга, что царь в восторге от приема, оказанного ему в тех губерниях, которые он недавно посетил. На большой дороге народ бросался под колеса его коляски, ему приходилось останавливаться, чтобы дать время помешать таким проявлениям восторга. Будущие республиканцы всюду выражали свою любовь».

Император и великие князья сплотили вокруг себя армию, народ и дворянство, они «дарят земельные владения, деньги, чины» – а заговорщики только «сулят отвлеченности», раздают «этикетки государственных мужей людям, которые и вести‐то себя не умеют».

Образ действий Пестеля не нравился Матвею столь же сильно, как образ действий брата. Пестель в столице «тоном учителя» пытался «навязывать положенные на бумагу гипотезы, о которых одному лишь богу известно, применимы они или нет». Защищавший южного лидера от столичных нападок, теперь Матвей был уверен: в столице Пестель действовал «для удовлетворения ничтожнейшего тщеславия». Тайное общество расколото, единства в главнейших вопросах как не было, так и нет. Нет и постоянных связей между руководителями Юга и Севера.

«Мы еще далеки от того момента, когда благоразумно рисковать», риск же «без здравого рассуждения» может привести только «к потере людей и затягиванию дела, может быть, до бесконечности», «плохая действительность в данном случае предпочтительнее блестящей неизвестности» – резюмировал Матвей [Муравьев-Апостол 1950, с. 210–212].