Еще одно «действие» Матвея Муравьева-Апостола в столице заключалось, как сказано в составленной на следствии записке о силе его вины, в выполнении поручения Пестеля втайне от столичной организации учредить «особенное общество» [МуравьевАпостол 1950, с. 281]. «[Матвей] Муравьев долженствовал составлять в Петербурге управу из членов в духе Южного общества, и все меры к тому предоставлялись его усмотрению. Он же сам мне говорил, что… членов, коих он примет, не вводить в сношения с противниками республиканского правления для избежания новых несогласий… Я находил сие весьма основательным и советовал ему сего предположения держаться», – показывал Пестель [Пестель 1927, с. 187].
Новая организация получила в историографии название «северного филиала», «петербургской ячейки» Южного общества – и Матвей согласился стать руководителем филиала. В его подчинении оказались кавалергардские корнеты – Федор Вадковский и Петр Свистунов.
Корнеты, молодые богатые аристократы, были увлечены модными либеральными идеями. Кроме того, у Вадковского, который первым вступил в филиал, были особые счеты с властью: его старший брат Иван был под судом после Семеновской истории. Федор, переведенный из семеновцев в кавалергарды буквально накануне «истории» и чудом не разделивший участь однополчан, писал письма императору, в которых «просил помилования брату своему, полковнику Вадковскому» [Трубецкой 1925, с. 51]. Но письма эти оставались без ответа.
Федор Вадковский был деятельным заговорщиком. Он знал, что цель общества – «введение конституции в государстве» и что «для исполнения сего намерения» будет употреблена «военная сила»; военная революция казалась ему необходимой для «отвращения всякого кровопролития». Заговору, по его собственным словам, Вадковский «служил ревностно». Кроме исповедуемых участниками тайных обществ либеральных идей, корнета привлекала возможность прославиться. «Рожденный, может быть, с некоторыми способностями, преисполненный самолюбия, я хотел известности», – показывал он на следствии [Вадковский 1954, с. 205, 211, 217].
Свистунов же, которого в филиал принял Вадковский, не был столь убеждённым, как его друг. На следствии он справедливо заметил: «Меня не общество погубило, а нрав мой. Самолюбие, дерзость и робость довели меня до исступления» [Свистунов 1976, с. 351].
Согласно мемуарам декабриста Дмитрия Завалишина, Свистунов был «столько же труслив, как и развратен… В семействе своем Свистунов видел дурные примеры той смеси католического суеверия с развратом, которые обуяли тогда многие русские семейства» [Завалишин 2003, с. 452]. Историки предпочитают этой характеристикой не пользоваться: Завалишин славился злоязычием, а его отношения со Свистуновым были стойко враждебными. Но поведение корнета в декабре 1825 г. заставляет прислушаться к этому мнению.
Вряд ли «дурные примеры» Свистунов видел в семье: про какую‐то особую «развратность» его матери-католички сведений нет. Скорее, примеры эти корнет видел среди своих товарищей по службе. Кавалергардский полк – после того как генерал Каблуков перестал им командовать – вернулся к прежним, «докаблуковским» вольным нравам, а офицеры-кавалергарды прославились среди современников в широком смысле «вольнодумством».
Особенности мировосприятия кавалергардов хорошо понимал Пестель, с 1814 по 1819 г. сам числившийся в этом полку. Не случайно офицеры-кавалергарды составили ядро филиала: Вадковский и Свистунов быстро приняли в организацию два десятка молодых офицеров, в основном своих однополчан.
С кавалергардами Пестель был откровенен. Офицерам было рассказано о цели общества – установлении в России республики, об основных положениях «Русской Правды»; по словам Пестеля, члены филиала «находились в полном революционном и республиканском духе» [Пестель 1927, с. 163]. Беседуя с ними, южный лидер «дал почувствовать, что священных особ августейшего дома не будет». На вопрос «разве не будет государя?» Пестель ответил по-французски: «Ничего здесь не будет». Вновь вступившим в заговор офицерам южный лидер объяснил: «Чтобы совершить сие, найдутся особенные для оного люди» [Поливанов 1975, с. 56].
Но судьба новой организации оказалась незавидной: свою «тайну» кавалергарды не смогли скрыть от северных руководителей. Вскоре после отъезда Пестеля из Петербурга в филиале началась борьба за власть, перешедшая в полное безвластие и парализовавшая деятельность организации. В результате многие члены филиала, извещенные о готовящемся выступлении 14 декабря 1825 г., оказались в этот день в рядах верных властям войск [Коржов 2000].
К петербургскому периоду жизни Матвея Муравьева-Апостола относится и инициированный им цареубийственный план. Еще с Семеновской истории родственники боялись за Сергея, который в любой момент мог быть арестован и привлечен к суду. Плохая работа почты заставляла родных волноваться – и Сергею приходилось их успокаивать.
Теперь же, в 1824 г., ситуация казалось гораздо более опасной: арест Сергея мог быть следствием разведывательной деятельности генерал-полицмейстера Федора Эртеля, приехавшего в Киев. «В марте или в апреле» Матвей, несколько недель не получая писем от брата, ради его спасения решил убить императора. «Я видел Пестеля и сказал ему, что, верно, Южное общество захвачено и что надобно бы здесь начать действия, чтобы спасти их. Пестель мне сказал, что я хорошо понимаю дела», – показывал Матвей. «Я с ним соглашался, что ежели брат его захвачен, то, конечно, нечего уже ожидать», – подтверждал Пестель на следствии.
В сообщники Матвей планировал взять Вадковского и Свистунова, у которых просил содействия. Оба корнета согласились – а Вадковский добавил, что он и сам имел мысль посягнуть на жизнь императора. Впрочем, план был быстро оставлен: Матвей получил письмо от брата. Выяснилось, что Сергей «ездил в деревню и пропустил несколько почт» [Свистунов 1976, с. 348; Муравьев-Апостол 1950, с. 259; Пестель 1927, с. 187].
Живя в столице, Матвей стал свидетелем российской политической катастрофы, случившейся в мае 1824 г.: отставки министра Голицына. Это был последний акт борьбы временщика Аракчеева с его врагами при дворе. Поводом же к отставке, как уже говорилось выше, стало «дело» Госнера, католического проповедника-сектанта, автора книги «Дух жизни и учения Иисуса Христа в Новом Завете. Евангелие от Матфея».
Акция, направленная против Голицына, его «сугубого» министерства и Библейского общества, началась с кражи корректуры этой книги из частной типографии Греча; митрополит Серафим, сторонник Аракчеева, предоставил ее – с соответствующими комментариями – императору Александру. В итоге Голицын лишился своих постов как в министерстве, так и в Библейском обществе. Министерство было реорганизовано: из его состава была выведена «духовная» часть. Министром просвещения стал «архаист» и консерватор Шишков, а пост президента Библейского общества занял Серафим.
После отставки Голицына в России установилась «аракчеевщина» – режим практически единоличной власти Аракчеева.
Ясно, что Матвей Муравьев-Апостол знал об истории падения Голицына гораздо больше, чем многие современники. Иван Матвеевич с февраля 1824 г. жил в столице [ОР РГБ. Ф. 358. К. 411. Ед. х. 11. Л. 1, 3] и был активным участником связанных с отставкой министра событий. Он защищал от уголовного преследования Василия Попова, чиновника голицынского министерства, обвиненного в редактировании книги Госнера, выступал на эту тему в Сенате, публично спорил с Шишковым, требовавшим осуждения Попова, и даже беседовал о «деле Госнера» с самим Александром I. Эта история активно обсуждалась в свете, вызывала у осведомленных современников «изумление и негодование» [Греч 1886, с. 321].
Но далеко не все гвардейские офицеры, на сочувствие которых надеялись заговорщики, испытывали негативные эмоции в связи с падением Голицына. В августе Матвей вместе с князем Оболенским побывал на гвардейских маневрах в Красном Селе. Увиденное разочаровало его: антиправительственных разговоров гвардейцы не вели, напротив, «он сам был очевидец» тому, что и офицеры, и солдаты были «покойны и очень довольны правительством» [Муравьев-Апостол 1950, с. 213–214].
В конце августа Матвей уехал из столицы. Перед отъездом на юг он посетил Москву, где прожил неделю. Но и в Москве политические события мало кому были интересны. Князь Александр Барятинский, с которым он виделся в Александровском саду, мог похвастаться только тем, что «принял несколько членов в Южное общество». Иван Пущин же, с которым Матвей тоже увиделся, и вовсе «говорил, что он так занят по делам службы, что ему нет времени куда‐нибудь поехать, что в Москве, кроме стариков и детей, никого нет». «Проезжая через Москву, я видел двух лиц, которые сказали мне, что еще ничего не сделано, да и делать нечего – благоразумного, разумеется», – сообщал Матвей Сергею [Муравьев-Апостол 1950, с. 267, 211].
В Москве старший брат присутствовал на свадьбе сестры Елены с Семеном Капнистом. Потом – вместе с молодоженами – отправился в Малороссию. К этому времени, кроме всего прочего, кончились деньги, выданные отцом на столичную поездку. И Матвей рассудил, что, вернувшись в Хомутец, сможет «избавить» отца от излишних расходов, а себя – от очередных отцовских упреков. Узнав о финансовом положении Матвея, Пестель «хотел сделать подписку» в пользу своего представителя. Но к моменту возникновения этой идеи его уже не было в столице.
«За два последних года, – писал Матвей Якушкину, – я совершил переворот в сознании, позволив своей лодке плыть по ветру: это самый мудрый выбор в тех обстоятельствах, в которых я оказался, и я был бы счастлив, если бы всегда следовал ему». Кроме того, по словам Матвея, ему было «легче привыкнуть к одиночеству» в деревне, «чем к печали жизни в Петербурге».
Если участие в заговоре превратило Сергея в харизматического лидера, то Матвей, некогда «веселый и приятный товарищ», занимаясь делами тайного общества и присутствуя при знаковых исторических событиях, так и не сумел «изменить свой печальный характер» [Пестель 1927, с. 188; Муравьев-Апостол 1950, с. 261; ГА РФ. Ф. 279. Оп. 1. Д. 82. Л. 10, 20].