В марте 1824 г. Пестель сам приехал в столицу и попытался лично договориться с «северянами». Перед поездкой он «целые сутки» провел в Киеве, вырабатывая единую с Сергеем Муравьевым-Апостолом позицию.
Позиция эта, со слов Сергея, выглядела следующим образом: «Перед отъездом же своим в Петербург Пестель говорил мне, что он намерен все средства употребить, чтобы совершенно слить в одно оба общества». Для этого он хотел «предложить Северному обществу признание над собою директорства Южного, обещая им таковое признание и со стороны Южного». Наибольшее сопротивление «северян» он ожидал «насчет принятия “Русской Правды”, тем паче, что в Северном обществе существует конституция, соч[иненная] Н[икитой] Муравьевым». При этом отступать от «Русской Правды» Пестель не хотел – поскольку она была признанным документом в Южном обществе. «Во всяком случае» Пестель обещал приложить «всевозможное старание для совершенного соединения и введения единодушия между обоими общества» [Муравьев-Апостол 1927, с. 352–353].
Впрочем, по показанию Волконского, руководителю Директории «предоставлено было право делать все отменения из сделанных им предложений, буде он найдет сие необходимым по совещании с петербургскими членами» [Волконский 1953, с. 156].
Однако Пестель ошибался, думая, что сопротивление «северян» будет касаться только республиканской «Русской Правды» и вопроса слияния обществ.
Поручик князь Евгений Оболенский, член северной Думы, оказался сторонником южного лидера. Оболенский признавал на следствии: «Действительно при свиданиях моих с полковником Пестелем я ему оказал желание мое соединить общества нераздельно между собою и даже полагал возможным принятие предлагаемой им конституции» [Оболенский 1925, с. 256]. Сам Пестель заметил в показаниях, что нашел Оболенского «больше всех на республику согласным» [Пестель 1927, с. 162].
Трубецкой, еще один член Думы, в принятии «Русской Правды» колебался. Согласно Пестелю, князь на переговорах «решительного образа мыслей не показывал: то был согласен на республику, то опять оспаривал ее» [Пестель 1927, с. 162]. Сам князь на следствии признал, что «входил» «в некоторые виды» Пестеля [Трубецкой 1925, с. 27]. В принципе, южный лидер мог рассчитывать сделать Трубецкого своим политическим союзником.
Кроме того, сам Пестель показал в вопросе о конституционном проекте достаточную политическую гибкость. Трубецкой свидетельствовал, что ради соединения обществ руководитель Директории был готов даже отказаться от собственных предположений: «Пестель своей конституции уже не защищал, но показал вид, что он убежден нами и что в России конституционное правление не иначе может быть, как монархическое» [Трубецкой 1925, с. 15]. По свидетельству же Оболенского, Пестель согласился на составление единого конституционного проекта обоих обществ [Оболенский 1925, с. 256].
В результате северные заговорщики приняли решение о соединении обществ [Муравьев 1925, с. 308].
Но окончательное слово осталось за Никитой Муравьевым, третьим, наиболее влиятельным членом Думы, не присутствовавшим при принятии объединительного решения. Пестель беседовал с Никитой с глазу на глаз, между ними состоялось, по словам Муравьева, «прение о конституции». «Прение» в общем не выявило принципиальной разницы во взглядах, не дающей возможности договориться. Муравьев, конечно, «оспаривал разные статьи» «Русской Правды». Однако, по словам Пестеля, отзывался «с сильным негодованием» о членах императорской фамилии, утверждал, что монархия введена в текст его «Конституции», чтобы не отпугнуть «вновь вступающих членов» [Пестель 1927, с. 162].
Но камнем преткновения оказался вопрос о методах введения нового правления. Никита желал еще до начала революции «распространить» текст Конституции «между всеми состояниями людей» и обнародовать ее после победы.
«По мере успехов военных» предполагалось «во всех занятых губерниях и областях приступить к собранию избирателей, выбору тысяцких, судей, местных правлений, учреждению областных палат, а в случае великих успехов – и Народного веча». Именно этому «Народному вечу» («Великому Собору», «собранию народному») ставилось в обязанность договориться с царем, решить вопрос о форме правления в стране и принять или отвергнуть муравьевский конституционный проект. Северные разработки в принципе не отрицали возможность установления республики, но ее учреждение планировалось лишь в крайнем случае – если бы императорская фамилия, вопреки требованию «Народного веча», не приняла бы конституцию. В этом случае император с семьей должны были быть высланы за границу [Муравьев 1925, с. 325].
Пестель с этим был категорически не согласен. В разговоре он был откровенен: рассказал, что, согласно его плану, «правление» тайного общества «должно сперва убить членов императорской фамилии, заставить Святейший Синод и Сенат объявить» тайное общество «Временным правительством, которое должно быть облечено неограниченною властью». После этого устанавливалась диктатура: Временное правительство «мало-помалу, в продолжение нескольких лет будет постепенно вводить новое образование». Тайное общество превращалось в подобие политической партии: «никто, не поступив предварительно в оное, не должен быть облечен никакою гражданскою или военною властью».
При этом цареубийцы «должны находиться вне» тайного общества; в случае удачи предприятия общество «пожертвует ими и объявит, что оно мстит за императорскую фамилию».
«Весь план сей показался мне столь же несбыточным и невозможным, сколько варварским и противным нравственности… Я признаюсь, что ничего не мог отвечать на это, прервал разговор и решился склонить Думу к уничтожению своего постановления о соединении обоих обществ», – показывал на следствии Никита. Впрочем, на очной ставке с Муравьевым Пестель заявил, что «никогда не полагал» пожертвовать цареубийцами [Муравьев 1925, с. 324, 326].
Но вне зависимости от того, как именно хотел Пестель поступить с цареубийцами, идея соединения была отвергнута.
Муравьев настоял на новом совещании. Оно проходило на квартире Оболенского, на нем присутствовали и Пестель, и Никита Муравьев, и Матвей Муравьев-Апостол.
Никита, судя по его показаниям, заявил, что «в Северном обществе всякий имел свое мнение», а в Южном «не было никакого противуречия мнениям Пестеля» и «большинство голосов всегда бы было выражением одной его воли». Сам он не желал «слепо повиноваться большинству голосов» и оставлял за собою право покинуть тайную организацию [Муравьев 1925, с. 308].
В ходе собрания Пестелю открыто предъявили обвинения в узурпаторских намерениях. Кажется, впервые за всю историю тайных обществ он потерял самообладание.
«Главным предметом разговора было Временное правление, против которого говорили наиболее Трубецкой, а также и Никита Муравьев. Они много горячились, а я все время был хладнокровен до самого конца, как ударил рукою по столу и встал», – показывал Пестель на следствии [Пестель 1927, с. 163].
Кульминационный момент переговоров в изложении Матвея выглядел следующим образом: «Пестель, видя, что никто из членов Северного общества не склоняется на его предложение насчет… соединении обоих обществ, ударил по столу и сказал: “Так будет же республика” – но все члены Северной управы не согласились… Пестель сказал тут же: “Так, Северное и Южное общество отдельны. Все сведения, которые вы будете желать иметь от Южного общества – оно вам их доставит, надеясь, что вы с вашей стороны то же сделаете. Вот Матвей Муравьев здесь остается, и вы можете к нему адресоваться в чем вам нужно будет для Южного общества”» [Муравьев-Апостол 1950, с. 260].
По показанию же Трубецкого перед тем, как хлопнуть дверью, южный лидер заявил: «Стыдно будет тому, кто не доверяет другому и предполагает в другом личные какие виды, что последствие окажет, что таковых видов нет» [Трубецкой 1925, с. 16]. «Разговаривали и разъехались», – таким видел итог «объединительных совещаний» сам Пестель [Пестель 1927, с. 163].
Объединение двух обществ было отложено до 1826 года. А князь Оболенский, который был готов поддержать «Русскую Правду», под нажимом Никиты убедился в ее «невыгодах». Впрочем, руководителю южной Директории он об этом не сказал: Трубецкой и Муравьев поручили ему «сохранить связь с Пестелем», чтобы получить от него «Русскую Правду» в письменном виде. Этот текст был нужен «северянам»: предстояло извлечь из него «то, что будет всеми одобрено для присоединения» к конституционному проекту Никиты [Оболенский 1925, с. 272–273].
Матвей Муравьев-Апостол на переговорах был против Никиты, поддерживал Пестеля, остро реагировал на предъявляемые ему обвинения в честолюбии и стремлении к личной власти. «Такому честолюбию я всегда буду ступенью первой», – говорил Матвей обвинителям. Он «не полагал», что Пестель желает «присвоить власть себе», был «уверен» в руководителе южной конспирации, хотел видеть Пестеля в составе Временного правления [Поджио 1954, с. 77, 73; Рылеев 1825, c. 176]. С северными оппонентами Матвей «спорил весьма сильно в пользу Временного правления» и «конституционных предположений» своего лидера [Пестель 1927, с. 187]. Однако противостоять кузену, пользовавшемуся в среде столичных заговорщиков непререкаемым авторитетом, он, конечно, не смог.