На рубеже 1822–1823 гг. в Петербург приезжали эмиссары Пестеля: Волконский, Давыдов и Барятинский. Все трое привезли письма Пестеля к одному из северных руководителей – Никите Муравьеву. Муравьева, старинного друга, известного республиканскими взглядами, Пестель в 1823 г. не без оснований считал единомышленником. Цель этих поездок, по словам Волконского, состояла в том, чтобы «учредить связь чрез Никиту Муравьева между северной и южной управою» [Волконский 1953, с. 157].
Пестель на следствии показывал, что с Волконским послал Никите письмо, в котором просил «быть откровенным» с южными эмиссарами и «сообщить» на юг о действиях столичных заговорщиков. С ответным письмом Волконский привез Пестелю «начатую Муравьевым конституцию». В главном Муравьев был солидарен с «Русской Правдой»: «Русский народ, свободный и независимый, не может быть принадлежностью никакого лица и никакого семейства… Все русские равны пред законом… Каждый обязан… повиноваться законам и властям Отечества… Раб, прикоснувшийся земли Русской, становится свободным… Разделение между благородными и простолюдинами не принимается» [Дружинин 1985, c. 268–269].
Но в вопросах будущего устройства России республиканец Пестель и Никита Муравьев, ставший сторонником конституционной монархии, разошлись. С Давыдовым к Никите отправилось «предлинное письмо», в котором Пестель критиковал полученный документ и предлагал для обсуждения «главные черты» «Русской Правды». «Краткое начертание» этого документа для кузена составил – на французском языке – Сергей Муравьев-Апостол [Пестель 1927, с. 162, 163]. Обратно на юг Давыдов привез еще один экземпляр конституции Никиты – для Сергея Муравьева. Пестелю же было отправлено «простое письмо» [Давыдов 1953, с. 228].
В письме, отвезенным в столицу князем Барятинским, Пестель упрекал столичных заговорщиков «в недеятельности» и объяснял Никите, что «лучше совсем разойтиться, нежели бездействовать и все‐таки опасностям подвергаться» [Пестель 1927, с. 162].
Поручение ехать в столицу Матвей получил «от южной Директории»; специального расследования о том, кто именно послал его договариваться с «северянами», не проводилось [МуравьевАпостол 1950, с. 281]. Но уместно предположить, что и в данном случае инициатором поездки был Пестель. Пестелю, видевшему успех революции в единстве севера и юга, был необходим верный человек, имевший возможность жить в Петербурге долгое время. Сергей Муравьев-Апостол же в данном случае Пестеля поддержал.
Матвей Муравьев-Апостол был, таким образом, четвертым посланцем Юга. С июня 1823 по август 1824 г. Матвей жил в столице, разговаривал с северными лидерами, принимал у себя южных эмиссаров, выполнял поручения Пестеля и брата. Поручения эти «состояли в том, чтоб согласить Северное общество избрать одного директора, который был бы также членом директората Южного. Это значило произвесть совершенное слитие двух обществ», – показывал он на следствии [Муравьев-Апостол 1950, с. 201]. Матвею предстояло заставить столичных заговорщиков согласиться с «водворением» «республиканского правления, изложенного Пестелем» [Поджио 1954, с. 73].
Однако столичное общество «находилось тогда в расстройстве и не имело заседаний» [Муравьев-Апостол 1950, с. 281]; объединяться Югу было просто не с кем. Матвей стал одним из инициаторов воссоздания тайного общества в Петербурге. Он присутствовал на совещании у Ивана Пущина, когда «учредили управы» и сформировали руководящий орган – Думу [Поджио 1954, с. 69; Муравьев-Апостол 1950, с. 257]. В. М. Бокова назвает это новое общество «Союзом соединенных и убежденных» [Бокова 2003, с. 448], а на следствии оно получило название Северного.
По своим политическим воззрениям Матвей к моменту появления в Петербурге был республиканцем и сторонником цареубийства. Он, как и брат, считал, что Риего сам виноват в собственной гибели, поскольку «должен был основать республику и никак не верить присяге тирана» [Поджио 1954, с. 73].
Причем в вопросе о судьбе императорской фамилии Матвей Муравьев-Апостол оказался решительнее брата. Поджио показывал, что Матвей разделял мнение Пестеля о необходимости «покушения» на «всех особ царской фамилии»; как и Пестель, он считал, что произвести это покушение необходимо «заговором, отдельным от общества» – «чтобы отвратить сие преступление от него» [Поджио 1954, с. 48, 73]. Сам Матвей в одном из показаний упомянул, что «согласился» с Пестелем в вопросе о судьбе царской семьи. При этом, комментируя позицию Сергея, Пестель сказал ему то же, что говорил и Бестужеву-Рюмину: «Votre frère est trop pur» («ваш брат слишком чист») [Муравьев-Апостол 1950, с. 253, 265].
Следствие, опираясь на слова Поджио, пришло к выводу, что Матвей был «одним из жарких приверженников Пестеля и республиканского правления» [Донесение Следственной комиссии 1980, c. 39]. Пестель же относился к Матвею тепло и уважительно, вполне доверяя ему.
Роль представителя Юга в столице далась Матвею нелегко. Ему пришлось выбирать между Пестелем и близкими друзьями: кузеном Никитой и Сергеем Трубецким, с которым Матвея связывало общее военное прошлое.
«Когда я приехал в Петербург, – показывал Матвей на следствии, – я явился к Н[иките] Муравьеву и сказал ему, что я в полном его расположении». Но впоследствии, по признанию Матвея, он «начал опять действовать в духе Южного общества, что удивило брата Н[икиту] Муравьева, который не понимал сего противоречия» [Муравьев-Апостол 1950, с. 256–257]. Никита подтверждал его показания: «Что ж касается до Матвея МуравьеваАпостола, то он колебался между мною и Пестелем» [Муравьев 1825, с. 324]. Колебания эти закончились однозначной поддержкой Пестеля и его революционной решительности: единомышленникам Матвей рассказывал, что «бездействие» Никиты вызывало в нем «сильное подозрение» и большое «негодование». Он «очень сетовал», что «Никита и другие члены все умствуют, а ничего не делают» и «жаловался на несогласие и недеятельность в петер[бургской] управе» [Пестель 1927, с. 188; Поджио 1954, с. 69; Барятинский 1953, с. 285; Волконский 1953, с. 120].
Никита прямо заявлял Матвею, что «Южная управа с ума сошла, она сама не знает, что она затевает». И Матвею, и столичным заговорщикам Никита сказал, что, призывая его к активности, «Южное общество требует от него невозможное, что оно думает испугать Северную управу» рассказами о собственных действиях, забывая при этом, «что Петербург не провинция и что надобно иметь большую осторожность» [Муравьев-Апостол 1950, с. 256–257].
Пытаясь договориться с Трубецким, Матвей сетовал, что северные заговорщики проводят время в бесплодных «разговорах и спорах», что на севере «нет и не будет согласия» – в то время как Южное общество уже «устроено». «Я давно говорю: присоединитесь скорее к оному, там написан и положительно уже признан порядок нового правления, там и войск много», – убеждал Матвей Трубецкого [Повало-Швейковский 1954, с. 161].
Трубецкой объяснял Матвею, что для «северян» неприемлемо цареубийство – часть южной программы. Он доказывал, что даже если тайное общество воспользуется убийством императорской фамилии, «хотя бы и без его ведома учиненным», то сразу же потеряет доверие народа. Кроме того, Трубецкой говорил, что «в России не может существовать иного правления, кроме монархического, и если кто иначе думает, тот не знает России» [Трубецкой 1925, с. 87].
В начале 1824 г. к Матвею – с поручениями от Сергея – приехал член Васильковской управы полковник Повало-Швейковский. Полковник привез письма от руководителя Васильковской управы к его столичным друзьям и знакомым. Большинство писем взялся передать адресатам Матвей, попросив, однако, Швейковского съездить вместе с ним к главным деятелям Севера.
Объяснения Швейковского с «северянами» едва не закончились ссорой. Для петербургских заговорщиков – несмотря на разность позиций – Матвей Муравьев-Апостол был своим. Швейковский же был чужим, незнакомым человеком, армейским полковником без столичных связей. Поэтому разговаривали с ним на грани личных оскорблений. Матвей показывал: они со Швейковским были «у князя Трубецкого. Швейковский требовал от князя Трубецкого решительный ответ, хочет ли Северная управа соединиться с Южным обществом или нет. Князь Трубецкой не дал решительного ответа, и они разошлись довольно холодно». «Мы расстались с ним в большом личном неудовольствии один на другого», – подтверждал Повало-Швейковский.
Следующий визит Матвей Муравьев-Апостол со Швейковским нанесли Никите Муравьеву – однако Никита не стал с ними разговаривать, заявив, что «не имеет время, должен идти в манеж» и что разговор он будет вести только с Пестелем. «Уклонился» от разговора о тайном обществе и Николай Тургенев, который «сказал, что он едет лечиться на воды за границу» [Повало-Швейковский 1954, с. 161; Муравьев-Апостол 1950, с. 258].
«И ваш брат мне говорил, что я буду иметь удовольствие с ними познакомится», «я удивляюсь вашему терпению действовать и быть вместе с такими деятелями», – иронически заметил Швейковский Матвею после эти визитов. «Успехов приобрел он (Матвей Муравьев-Апостол. – О. К.) очень мало», – констатировал Пестель [Муравьев-Апостол 1950, с. 258; Пестель 1927, с. 164].