В Лещине выяснилось, что Сергей Муравьев-Апостол в 1821 г. сильно ошибался, видя в своем окружении лишь «людей другого круга» и полуграмотных «дворян Средневековья».

В лагере произошла резкая радикализация настроений офицеровчерниговцев – по-видимому, она была прямым следствием германовских событий.

Из четырех офицеров, ставших главными участниками восстания, только один – штабс-капитан барон Вениамин Соловьев – вступил в Общество соединенных славян в феврале 1825 г. Однако до августа он хранил вверенную ему тайну и «никому оной не открывал» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 139]. Трое других: поручики Анастасий Кузьмин, Михаил Щепилло и Иван Сухинов – вступили в заговор в Лещинском лагере. Заговорщиком в августе 1825 г. стал и не принявший впоследствии участия в восстании капитан Андрей Фурман.

Подробности пребывания черниговцев в Лещине приводит Горбачевский: «Однажды Кузьмин, не расслышавши на совещании одном, о чем толковали и спорили, и думая, что решили поднять весь корпус на другой день, объявил об этом своей роте и вышел на линейку в лагере в походной амуниции. Мне дали знать об этом, я прибежал к нему и начал его упрекать в поспешности… и чтобы он ожидал впредь приказаний. Он взбесился и сказал:

– Черт вас знает, о чем вы там толкуете понапрасну! Все толкуете, конституция, “Русская Правда” и прочие глупости, а ничего не делаете. Скорее дело начать бы, это лучше всех ваших конституций.

Муравьев-Апостол ему выговаривал за такую поспешность, а тот ему отвечал:

– Если вы нас будете долее удерживать, то мы и без вас найдем дорогу и в Киев, и в Москву» [Горбачевский 1963, с. 175].

Вступившие в заговор младшие офицеры-черниговцы подозревали, что Бестужев-Рюмин с ведома Муравьева-Апостола хочет «удалить» их от тайного общества. Подтверждая эти подозрения, подполковник «хладнокровно» объяснил, «что все, касающееся до Черниговского полка, принадлежит ему исключительно, и он не позволит никому другому вмешиваться в его распоряжения».

Хладнокровие батальонного командира привело «в бешенство» Кузьмина и Сухинова.

«– Черниговский полк, – вскричал он (Кузьмин – О. К.) вне себя от ярости, – не ваш и не вам принадлежит. Я завтра взбунтую не только полк, но и целую дивизию. Не думайте же, г-н подполковник, что я и мои товарищи пришли просить у вас позволения быть патриотами! – повернулся и вышел вон.

Бестужев-Рюмин подошел к Сухинову и старался оправдать себя и Муравьева, однако ж его оправдания не произвели никакого действия. Сухинов, не слушая их, сказал ему в сильном гневе:

– Если он когда‐нибудь вздумает располагать мною и моими товарищами, удалять нас от тех, с которыми мы быть хотим в связи, и сближать с теми, которых мы не хотим знать, то клянусь всем для меня священным, что я тебя изрублю в мелкие куски; знай навсегда, что мы найдем дорогу в Москву и Петербург; нам не нужны такие путеводители, как ты и… – тут он взглянул на С. Муравьева.

Муравьев, видя, что сии объяснения могут иметь весьма вредные следствия, переменил тон и начал хвалить чувствования Кузьмина и Сухинова, превозносил их любовь к отечеству и сказал, наконец:

– Я не имел никогда намерения что‐либо скрывать от таких достойных людей; но хотел только иметь честь сноситься с вами прямо как с товарищами одного полка, – и тому подобное.

Засим последовало примирение» [Горбачевский 1963, с. 24–25].

Младшие офицеры быстро помирились с подполковником. Сподвижникам, вместо повседневной экзерцицмейстерской рутины, бесцельного существования, состоявшего из подготовки к смотрам и парадам и постройки вместе с каторжниками Бобруйской крепости, харизматический заговорщик мог предложить совместную борьбу за политическую свободу, равноправие и установление в России республиканского правления.

К советам черниговского подполковника офицеры, даже и служившие в других полках, прибегали в критических ситуациях: в Лещинском лагере Муравьев, например, спас от смерти генерала Рота.

Подпоручик 17‐го егерского полка Дмитрий Молчанов, бывший семеновец, знавший о тайном обществе, а по некоторым сведениям – даже принадлежавший к нему [Муравьев-Апостол 1950, с. 226, 236], в 1824 г. пытался подать в отставку. Отставка бывшим семеновцам не полагалась, однако у Молчанова были особые обстоятельства: его мать умерла, а незадолго до Лещинского лагеря умер и отец – и сиротами остались две малолетние сестры [Восстание Черниговского полка 1929, с. 190–191].

Рот, «стараясь его удержать в службе, ему говорил, что напрасно он оставляет службу, и себя в пример ему поставил. Молчанов ему отвечал, что он никогда не решится получить все раны, которые украшают генерала Рота. Г[енерал] Рот его назвал трусом при многих, так что это дошло до Молчанова». Матвей показывал, что в Лещинском лагере подпоручик «просил брата, чтоб он имел с ним тайное свидание, брат согласился, полагая, что он его хочет просить в секунданты». Но Молчанов поведал, что он собрался не стреляться с генералом, а просто убить его.

По показанию же Сергея Муравьева-Апостола, Молчанов не говорил ему, «что он твердо намерен» убить корпусного командира, «а говорил, что он намерен объясниться с ним, а если объяснение не будет для него удовлетворительно, то он столь чувствует себя оскорбленным, что даже решится его убить». Но прежде подпоручик решил «спросить совета» у подполковника. «Я ему присоветовал остаться совершенно покойным. Что он и исполнил, и успокоился после первого порыва огорчения», – показывал Сергей Муравьев на следствии.

По словам самого Молчанова, Муравьев объяснил ему, что «это не может быть правда, а ежели бы и была, то заочная брань есть подлость, которая нимало не может марать благородного человека, ибо все знают, что он, Молчанов, не трус» [Муравьев-Апостол 1950, с. 270–271; Восстание Черниговского полка 1929, с. 191].

Таким образом, генерал Рот остался жив.