В Лещинском лагере можно было говорить относительно свободно: «первым лицом», по-видимому, комендантом лагеря был Василий Тизенгаузен, а его заместителем – Сергей Муравьев-Апостол [Фурман 1975, с. 189]. В ходе бурных и весьма откровенных собраний выяснилось, что под контролем управы находились несколько пехотных и один гусарский полк. В Черниговском полку служил сам Муравьев-Апостол. Алексопольским пехотным полком командовал заговорщик Иван Повало-Швейковский. В заговоре состоял командир Полтавского полка Тизенгаузен, в этом же полку служил Бестужев-Рюмин.
Командир Кременчугского пехотного полка полковник Петр Набоков, бывший семеновец, не состоял, вероятно, в тайном обществе, но об обществе знал и был дружен с братьями Муравьевыми-Апостолами. Сергей полагал, что Набокова «нетрудно будет уговорить или даже заставить пристать» к восставшим, что «в решительную минуту Набоков не откажется вместе со своим полком содействовать в деле, не совсем ему чуждом» [Тизенгаузен 1954, с. 287; Муравьев-Апостол 2008, с. 227].
Командиром Ахтырского гусарского полка был троюродный брат Муравьевых-Апостолов полковник Артамон Муравьев. На него руководители Васильковской управы рассчитывали в первую очередь: Артамон был известен громкими антиправительственными высказываниями.
Он знал братьев Муравьевых-Апостолов с детства. Вместе с Матвеем он играл в детскую республику Чока, был членом Союза спасения, на одном из собраний которого предложил «покусится на жизнь Государя императора… на бале в Грановитой палате» [Муравьев 1954, с. 120]. Потом Артамон стал членом Союза благоденствия. Матвей, приехав в 1823 г. в столицу, встретился с кузеном, командовавшим тогда эскадроном кавалергардов, напомнил ему о прошлых опасных разговорах, «намекнул» «про людей решительных» и объяснил, что «не в столице живут люди с духом, а в провинциях и в армии». Артамон же, по его собственным словам, «дал чувствовать», что он по-прежнему «прилегает к любви к свободе» [Муравьев 1954, с. 114, 105].
Ахтырских гусар Артамон получил под команду за год до трагедии, однако быстро снискал к себе «любовь и уважение» офицеров [Франк 2001, с. 107]. Приехав на юг, он присоединился к Васильковской управе, в Лещинском лагере «произносил беспрестанно страшные клятвы – купить свободу своею кровью» [Горбачевский 1963, с. 19].
Впоследствии, оказавшись в тюрьме, Артамон объяснял следователям, что «участвовать в возмущении» не было у него «даже и в мысли» [Муравьев 1954, с. 110]. В заговоре полковник, по его собственным словам, состоял из «преступного тщеславия», а «ужасные» слова, которые он произносил, были вызваны «не любовью к свободе», а желанием доказать друзьям и родственникам, что «под личиною суетного и ветреного человека скрывается отчаянный» [Муравьев 1954, с. 115, 97, 119].
Этим показаниям можно верить: слово «фанфарон» в отношении командира ахтырцев употребляли не только заговорщики, но и светские знакомые Артамона, к заговору отношения не имевшие [Бестужев-Рюмин 1950, с. 84; Кочубей 1890, с. 176]. «Между собою» Сергей Муравьев и Бестужев смеялись над кровожадными предложениями Артамона и не вполне доверяли ему. Матвей Муравьев-Апостол показывал, что кузен «всегда имел привычку хвастаться» и что «все те, которые его знали, могут в этом удостоверить». Согласно «Донесению следственной комиссии», васильковские заговорщики считали его «самохвалом, яростным более на словах, нежели в самом деле» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 84; МуравьевАпостол 1950, с. 202; Донесение Следственной комиссии 1980, с. 44].
Но не учитывать решимость кузена Сергей Муравьев-Апостол не мог: под его командой находился целый полк.
Кроме того, Артамон обещал будущей революции финансовую помощь.
О том, из каких средств оплачивать будущую революцию, декабристы задумывались еще со времен Союза благоденствия. В Союзе собирали взносы; за их хранение отвечал Трубецкой [Трубецкой 1925, с. 42]. Предприимчивый генерал Орлов предлагал завести фальшивомонетный станок; идея эта была с негодованием отвергнута. Пестель был прагматиком: втайне даже от ближайших товарищей он занимался изысканием средств для «общего дела» [Киянская 2002, с. 204–220].
В Васильковской управе на эту тему шли споры. Один из таких споров, происходивший в Лещинском лагере, был подробно описан на следствии. «Тизенгаузен говорил, что во время похода надо, чтобы солдат был на хорошем продовольствии, для сего потребны деньги, а у нас, кажется, их не имеется, а без них нельзя помышлять и о действиях».
Бестужев-Рюмин предложил взять деньги из государственной казны, заявив: «В казначействах их довольно». «Если ждать, пока общество соберет довольно денег, чтобы содержать оными войска, то действия никогда не начнутся, что в казначействах деньги народные, что мы действуем в его пользу и что, следственно, деньги сии могут быть употреблены без зазрения совести», – пояснял Бестужев свою мысль.
По показаниям Швейковского – не подтвержденным, впрочем, Сергеем Муравьевым-Апостолом – руководитель Васильковской управы и его кузен Артамон «подали мысль, что можно взять на первый раз артельные суммы», собственность нижних чинов. Сам же Швейковский – по всей видимости, иронически – предложил использовать «изобильнее источник», «погреба графини Браницкой». О богатстве графини Александры Браницкой, племянницы Григория Потемкина, владелицы местечка Белая Церковь, ходили легенды.
Отвергнув сомнительные способы добывания денег, Тизенгаузен предложил другой вариант: чтобы «каждый член продал все, что имеет, и отдал деньги для употребления по надобностям общества». «Я же для такого благого дела, каково освобождение отечества, пожертвую всем, что имею, ежели бы и до того дошло, чтоб продавать женины платья», – сказал командир полтавцев.
Разговор этот кончился тем, что, согласно показаниям Швейковского, «Артамон Муравьев обнадежил, что он доставит деньги» [Тизенгаузен 1954, с. 296; Повало-Швейковский 1954, с. 163–164; Бестужев-Рюмин 1950, с. 61]. Артамон не уточнил, откуда он может взять столь немалую сумму. Но сестра гусарского полковника Екатерина была замужем за российским министром финансов Егором Канкриным – и этот факт тоже нельзя было игнорировать.
Словесная решительность гусара была нужна и для того, чтобы «расшевелить» «простывающих» соратников, тех же Тизенгаузена и Повало-Швейковского. Артамон на следствии рассказывал: «Мне казалось, что я слышал или читал где‐то, что последняя испанская революция началась от взбунтовавшегося начально кавалери[й]ского взвода, я это и привел в разговоре; потом, наедине, Сергей Муравьев доказал мне, прочтя из описания испанской революции, как было это возмущение и что я ошибаюсь». При этом Сергей, по словам кузена, добавил: «Нужды нет, ты таки это повтори, ибо оно очень хорошо». Уговаривая колеблющихся не покидать общество, командир ахтырцев «как безумный, вызывался на все; говорил, что все можно, лишь бы только быть решительну» [Муравьев 1954, с. 98].
В Лещинском лагере стало известно, что Швейковский, храбрый и любимый солдатами командир, отстранен от командования Алексопольским полком. Причиной, судя по рассказу Матвея Муравьева-Апостола, была ссора с генералом Ротом: генерал объявил полковнику, что денежное взыскание, наложенное на него армейским командованием, отменяется и что «он должен почитать это за особую милость». Швейковский, считавший взыскание несправедливым, ответил, «что он никак не принимает за милость то, что с него не взыскивают денег, которых и взыскивать не следовало». «Рот представил высшему начальству о таком дерзком поступке полковника» – и командир у алексопольцев сменился [Муравьев-Апостол 2008, с. 228].
Узнав об отстранении Швейковского, «Артамон стал настаивать на спешности действия. Он предложил себя для нанесения удара. На один момент все согласились с его мнением». Было решено послать «славян» в Таганрог, чтобы уничтожить императора, арестовать армейских начальников, «вести их за корпусом, который немедленно направится на Москву. Мы же, Сергей Муравьев и я, однако, были того мнения, чтобы подождать смотра следующего года, на котором, как нам говорили, соберутся три корпуса и будет император», – показывал Бестужев-Рюмин [Бестужев-Рюмин 1950, с. 47, 114].
После лагеря Артамон приезжал к Сергею Муравьеву в Васильков «опять с предложением начинать; иначе говорил, что он один в Таганрог отправится» [Муравьев-Апостол 1927, с. 259].
Есть даже версия, что в сентябре 1825 г. он попытался совершить цареубийство: в Константинограде Артамон хотел проникнуть в комнату императора. И только благодаря бдительности Дибича встретиться с Александром ему не удалось [Шениг 1880, с. 316–317]. Вероятно, это не более чем исторический анекдот: заговорщик не был арестован в Константинограде, а на следствии об этом эпизоде никто не вспомнил. Но этот анекдот отражает репутацию Артамона Муравьева среди тех, кто не знал его близко.
Верность и преданность Артамона были тем важнее, что командиром еще одного гусарского полка, Александрийского, был его родной брат, полковник Александр Муравьев.