Пушкинисты хорошо знают эпизод с чтением БестужевымРюминым наизусть стихов Пушкина в доме у Спиридова. При чтении кроме хозяина дома присутствовали тот же Тютчев и еще один «славянин», поручик Пензенского полка Петр Громницкий [Мейлах 1955, с. 131].

«В лагере же при Лещине, – показывал Громницкий, – Бестужев, случившись у Спиридова, где и я был с Тютчевым, в разговорах своих выхвалял сочинения Александра Пушкина и прочитал наизусть одно, приписывая оное ему» [Иванов 1975, с. 299].

Точная дата чтения этих стихов неизвестна, но можно предположить, что происходило это сразу после установления контакта со «славянами», вероятно, на следующий день после разговора Спиридова с Муравьевым. Стихотворение вряд ли могло быть прочитано позже: практически сразу же у Бестужева возник конфликт с родственником-майором, и чтение стихов во время этого конфликта представить сложно. Декламировал же сопредседатель Васильковской управы пушкинский «Кинжал»:

Бестужев читал стихи не ради развлечения и не для агитации. Один из наиболее радикальных текстов поэта, воспевающий тираноборчество, позволял провести своеобразную экспресс-разведку, быстро понять настрой собеседников. «Произнесши стихи сии, – показывал Громницкий, – Бестужев спросил: “Не желает ли кто иметь их?” – и, немедленно переписав, вручил их Спиридову, у которого я после брал с тем, чтобы переписать, но, носивши при себе их несколько дней, я потерял оные… Но Бестужеву должно знать их, ибо он очень твердо перечитывал их наизусть» [Иванов 1975, с. 302].

После того как его чтение произвело благоприятное впечатление, а собеседники не отказались взять себе прочитанную «крамолу», можно было начинать серьезный разговор.

Сопредседатель Васильковской управы принес Спиридову «краткое начертание конституции под названием “Государственный Завет”». Текст этого документа был составлен Бестужевым-Рюминым под диктовку Пестеля. Документ описывал устройство России после того, как в ней окончательно победит революция: страна станет республикой с двухпалатным парламентом, конституцией и референдумами по главным вопросам общественной жизни. Про диктатуру в «Государственном Завете» речи не шло.

«Завет» не понравился Спиридову. Майор рассказывал на следствии: «Когда я все прочел и не заметил ничего о государе, то мой вопрос был: где же царь?», на что Бестужев-Рюмин «отвечал по-французски: “можно отделаться”». «Тогда, – показывал Спиридов, – я бросил сии листки и сказал, что такая конституция, которая вводится ножом, есть конституция варварская, тираническая и что я не хочу соучаствовать не токмо в смерти моего монарха, но и ни одного из соотечественников». Бестужев ушел, оставив, однако, родственнику «листки». Размышляя над оставленным документом, майор написал свои возражения: он желал бы в будущем видеть свою страну не республикой, а конституционной монархией, не соглашался с идеей отмены сословий, «восставал» против «безначалия», «против междуусобия и против мнимого невозможного равенства» [Спиридов 1926, с. 111]. Сомнениями относительно добротности «конституции» он поделился с некоторыми своими товарищами, в том числе и с Тютчевым.

Таким образом, первоначальный план – действовать на «соединенных славян» через Спиридова – провалился. Задача Бестужева-Рюмина усложнилась. С одной стороны, необходимо было уговорить «славян» соединиться с Южным обществом. Однако мнения «славян», уже получивших первые сведения о неизвестной им до того организации, «разделились». Одни «чрезвычайно радовались сему случаю» и желали объединения, другие же – и среди них основатель общества подпоручик Петр Борисов – не доверяли Муравьеву и Бестужеву, желали, «чтобы Славянский союз удержал свои формы». А некоторые даже «вознегодовали на Тютчева» и «требовали его смерти как примерного наказания за нескромность» [Горбачевский 1963, с. 8; Борисов 1926, с. 33]. Несмотря на начавшиеся переговоры о слиянии, «славяне» в ходе лагеря активно принимали в свою организацию новых членов.

С другой же стороны, Бестужеву-Рюмину предстояло нейтрализовать возникшее неожиданно для васильковских лидеров влияние Спиридова, через того же Тютчева и других офицеровпензенцев быстро вошедшего в круг «славян».

Переговорная ситуация в данном случае оказалась другой, не похожей на ту, которая была в истории с поляками. Там молодость и эмоциональность играли против Бестужева, теперь же «славян» нужно было сделать союзниками именно с помощью эмоций. Большинство из них, как и он, были обер-офицерами, упустившими – в силу возраста – возможность принять участие в Отечественной войне. Однако многие «славяне» происходили из бедных семейств, они не служили в столице, не имели светских знакомств и уступали Бестужеву в образованности. И если с поляками нужно было снижать статус переговоров, договариваться о серьезных вещах «в виде частного личного знакомства», то теперь сопредседателю Васильковской управы предстояло доказать «славянам» собственную официальную значимость.

* * *

Объединению обществ предшествовала череда эмоциональных собраний, точное число и состав участников которых установить сложно. Сложно выяснить и круг вопросов, обсуждаемых на каждом конкретном заседании. Показания и «славян», и самого Бестужева на эту тему крайне противоречивы, а позднейшие «Записки» «славянина» Ивана Горбачевского весьма логичны, концептуальны и содержательны, но далеко не всегда точны. Хронология событий поддается восстановлению лишь примерно, однако стоит отметить, что на переговоры ушло чуть больше двух недель: с Тютчевым Муравьев и Бестужев познакомились в последних числах августа, в середине сентября лагерь под Лещином завершился, а воинские части разошлись по своим постоянным квартирам.

Бестужев-Рюмин показывал, что лично он участвовал в трех совещаниях со «славянами» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 85]; на всех трех он и председательствовал. На этих совещаниях ему очень пригодились уроки профессора Мерзлякова, автора «Краткой риторики». Ту форму общения, которую подпоручик продемонстрировал «славянам», его учитель называл «политическим красноречием».

Такого рода «красноречие», согласно рассуждениям профессора, требовало от оратора «точного и подробного сведения о правах и выгодах своего отечества», «основательного познания обо всем, что служит к его пользе и вреду». Политический оратор должен знать «спасительные средства к общему благу», уметь демонстрировать «твердые доказательства на все свои предложения», иметь «надежные планы», осуществив которые можно принести отечеству пользу. Оратора должно отличать «мужество и решительность к преодолению всех препятствий и затруднений», он «должен быть свободен от своекорыстия, от всех страстей и от частных привязанностей».

Общаясь с аудиторией, Бестужев не забывал и о других постулатах Мерзлякова. Профессор учил: истинный оратор должен сделать так, чтобы его «цель» сделалась «целью самих слушателей», а его «склонность и желание» стали бы «общими склонностями и желаниями». Слушатели должны не только одобрять «его советы, но с великою охотою» быть готовыми «действовать вместе с ним» [Мерзляков 1826, с. 109–110, 104].

Начиная переговоры, Бестужев уже хорошо представлял себе цели «соединенных славян», однако, показывая уважение присутствующим, он еще раз стал выяснять их намерения. На первом совещании, состоявшемся в Лещине в квартире Петра Борисова и другого «славянина»-артиллериста, подпоручика 9‐й артиллерийской бригады Александра Пестова, Бестужев, «севши за стол, просил всех выслушать со вниманием и начал говорить». После «нескольких в подобном случае употребляемых фраз» он «стал расспрашивать» собравшихся «о их цели и планах». «Они отвечали, что цель их соединение всех славянских племен в одну республику, но что о планах еще совещаемо не было» [Бечаснов 1926, с. 279, 268].

Сразу же ему пришлось воспользоваться еще одним советом учителя: в ходе дискуссии следовало успокоить страсти – разумеется, те, которые «противны цели оратора» [Мерзляков 1826, с. 105].

Собравшимся Бестужев «возразил, что цель их неудобоисполнительна, и что мы, русские, должны иметь единственно в предмете на твердых постановлениях основать свободу в отечественном крае, что сие может только совершиться вооруженной силой» [Бечаснов 1926, с. 279; Веденяпин 1975, с. 218]. Утверждавший в переговорах с поляками, что в «просвещенный» XIX век у всех народов одни и те же интересы, теперь он заявил о другом – о том, что «надобно больше думать о своих соотечественниках, чем об иноземцах» [Борисов 1926, с. 31].

После этого Бестужев, по его признанию, «говорил… речь следующей сущности: “Ежели вы истинно желаете блага отечеству, вы должны присоединиться к нам, ибо у вас конституции нет, а оную необходимо нужно начертать предварительно, дабы избегнуть ужасов Французской революции. Для сего первая забота нашего общества была сочинить хорошую конституцию, чтоб по разрушению существующего порядка вещей не возникло безначалие”» [Усовский 2001, с. 286].

«Бестужев говорил тут об угнетении солдат, об обидах, делаемых начальниками младшим офицерам, о несправедливости высших властей и проч… и потом о необходимости у нас в России перемены правления. Причем уверял, что это уже будет скоро и что Россия будет иметь совершенную конституцию», – показывали участники совещания [Бечаснов 1926, с. 279; Веденяпин 1975, с. 218].

«Славянам» было рассказано, что в Южном обществе «конституция уже давно сочинена»; вынув «лист писаной бумаги», Бестужев-Рюмин «скоро и отрывками» прочитал выдержки из «Государственного Завета» и «объявил, что целию конституции есть демократия».

При этом он пресек попытки обсудить замечания Спиридова (не присутствовавшего на заседании) на «Государственный Завет», убеждая собравшихся, что рассматривать замечания «совершенно лишнее» – «из сего могут произойти ссоры и несогласия», а также «потеря времени». Он сообщил «славянам», что «конституция» была составлена в 1816 г. и «очень хорошо обдумана, которую князь Трубецкой возил за границу для одобрения к известнейшим публицистам» – «великим умам» эпохи [Бечаснов 1926, с. 268, 266, 279].

«Совершенно готовая» конституция, по словам БестужеваРюмина, будет введена «без всякого шума, для того, что к этому уже все совершенно готово». Когда же присутствовавшие усомнились в возможности мирной перемены правления, он ответил:

«Это пустой страх, это уже очень давно все обдумано, одним словом, это только неизвестно здесь, впрочем, вся армия уже готова, в Москве же около 300 чиновников находятся определенными на своих местах и по первому знаку все примет свой вид. Насчет же кровопролития я вам божусь, что тут не будет ни одной капли» [Веденяпин 1975, с. 218].

Заканчивая этот первый разговор, Бестужев заявил «славянам», что если они «хотят променять цель невозможную на истинно для России полезную», то они должны присоединиться к Южному обществу [Бестужев-Рюмин 1950, с. 116].

Сведения об итогах встречи разнятся: Бестужев утверждал, что все присутствовавшие «с восхищением согласились» на соединение обществ. Но, согласно мемуарам Ивана Горбачевского, оратор не рассказал о своем обществе ничего конкретного, его ответы были «неудовлетворительны», они «поколебали большую часть “славян”: сомнение вкралось в сердца многих, требовали доказательств, делали возражения» [Горбачевский 1963, с. 9]. А прапорщик Владимир Бечаснов утверждал: «Заметил Бестужев, между прочим, что его не слушают: курят трубки, смеются, занимаются посторонними разговорами – а потому и просил быть другой раз внимательнее» «и с тем уехал» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 116; Бечаснов 1926, с. 279, 268].

В любом случае сопредседатель Васильковской управы сумел пробудить в «славянах» интерес к собственной персоне и Южному обществу, заронив в души молодых армейских офицеров сомнение в достижимости их высокого идеала. Удалось ему и пресечь ненужные дискуссии о «Государственном Завете». Но достичь главной цели – подчинить «славян» Васильковской управе – ему не удалось. Предубеждение слушателей «против оратора», согласно Мерзлякову, могло «сделать недействительными самые величайшие усилия блистательного красноречия» [Мерзляков 1826, с. 106].

Вскоре «славяне» собрались вновь – уже без Бестужева. Обсуждая возможность соединения с «южанами», они избрали майора Спиридова посредником между двумя организациями [Борисов 1926, с. 35; Бечаснов 1926, с. 300]. Майор сразу стал вести себя как руководитель: предложил, чтобы «присоединение членов» было возможно только с его разрешения, чтобы членам общества не было позволено «выходить в отставки», потребовал «быть осторожным в разговорах, хранить тайну и т. п.» [Спиридов 1926, с. 129].

Несколько дней спустя Бестужев вновь появился среди «славян» в селении Млинищи, на квартире артиллерийского подпоручика Якова Андреéвича. Квартира была выбрана не случайно: она была расположена «на берегу реки с самого краю», а следовательно, «самые горячие доказательства спорящих не могли быть слышны» посторонним [Андреèвич 1926, с. 385–386].

Оратор сделал вывод из не вполне удачного первого заседания. Он явно хотел быть конкретнее: объявил, что является «посредником между Державною Думою», управлявшей Южным обществом, «и 3 корпусом». «Взяв лист белой бумаги», он «начертил на нем круг, внутри коего написал “Державная Дума”, от сего круга провел радиусы, на конечностях которых поставил маленькие кружки и сказал, что средний круг, или Центр, составляет Державною Думу, что линии, от оного проведенные, суть посредники, а кружки суть округи, которые с Державною Думою имеют сношения не прямо от себя, но чрез посредников, что между собою округи не имеют никакого сношения; члены округов не вправе сами сносится с посредником, но должны чрез начальников округов» [Спиридов 1926, с. 128, 129].

При этом Бестужев назвал имена Сергея Трубецкого – посредника между Думой и 4‐м корпусом и Павла Пестеля, игравшего, по его словам, ту же роль во 2‐й армии [Горбачевский 1926, с. 188].

Рассказ его прервал непокорный Спиридов, сам облеченный теперь властью посредника. Спиридов пытался узнать, «кто составляет Державною Думу и где она» [Спиридов 1926, с. 128].

В таких случаях Мерзляков советовал «со всею быстротою, со всею ловкостию предупреждать, остановлять или ослаблять всякое нечаянное нападение» [Мерзляков 1826, с. 105–106]. Бестужев противопоставил оппонента аудитории. Он сам, а за ним другие присутствующие говорили: «Зачем таковое любопытство, должно поставлять себе счастием быть в таковом общеполезном важном деле». Майор показывал, что в ходе «негодования» против него кто‐то – ему показалось, что это был Бечаснов – произнес: «Кто тут и не приста[н]ет и донесет, тому 10 пуль в лоб». «Я на сие отвечал: “Достаточно одной, было б за что”» [Спиридов 1926, с. 128].

Но в данном случае это, конечно, был не Бечаснов. Слова про «10 пуль в лоб» для предателя сказал Бестужев-Рюмин – и потом эти слова он повторял регулярно. На следствии он сам признался: «Я говорил всем членам, что кто донесет правительству об обществе, тому полетят несколько пуль в лоб». Подпоручик не сам придумал эту фразу. «Мне самому то объявил Пестель, первый раз как меня видел», – показывал он [Бестужев-Рюмин 1950, с. 119].

Кроме того, Бестужев поведал, что цель общества, которое он представляет, – «сделать республиканское правление чрез военную революцию» [Лисовский 1975, с. 363]. Присутствующие поинтересовались, что значит «военная революция». БестужевРюмин ответил: «Военная революция – значит начать возмущение от войска, когда войска будут приготовлены» к тому, чтобы «свергнуть монархическое правление».

Спиридов снова не смолчал: «Должно правилом поставить избегать одной капли пролития человеческой крови» – «и многие голоса подтвердили то же». «Тут Бестужев уверял, что это легко можно сделаться, что ежели войска будут готовы, то некому будет противустоять, жители, верно, не будут, не могут. Тогда Спиридов говорит: “Могут быть противники”, но Бестужев: “Тогда необходимость заставит пролить кровь”. Спиридов говорит: “Это главное, чтобы избежать сей необходимости”. Бестужев: “Тогда цель общества не совершится, и оно должно погибнуть”, прибавя: “Спиридов много имеет самолюбия, это похоже было на раздор”. После чего оба замолчали» [Лисовский 1975, с. 363–364].

Майор заставил кузена признать, что кровопролитие в ходе революции вполне может случиться. Вероятно, устав спорить с ним, Бестужев впервые поднял вопрос о цареубийстве – заявил, что «введение нового порядка вещей требует уничтожения монарха», объясняя, что это необходимо «для ввода конституции». Присутствующие колебались: с одной стороны, им не хотелось проливать кровь, с другой же – им объяснили, что иным путем справедливого общественного устройства не достигнуть. Заколебался даже Спиридов, сказав: «Если сие так и нужно для блага отечества, никто и я не откажутся, однако ж решиться на сие не иначе льзя, как в крайнейших обстоятельствах» [Горбачевский 1926, с. 209; Спиридов 1926, с. 153; Бестужев-Рюмин 1950, с. 117].

Со «славянами» оратор поступил так же, как в свое время Пестель поступил с ним самим: им был предоставлен выбор между предательством и тяжелым обвинением в пособничестве цареубийству. «Очень хорошо», согласно аттестату Московского университета, знавший «законы уголовные», Бестужев-Рюмин наверняка понимал, что он делает.

Тут же было назначено третье собрание: формально для окончательного решения вопроса о соединении обществ. Действительной же причиной было нежелание видеть имевшего «много самолюбия» майора посредником: Бестужев хотел «какимнибудь образом Спиридова отдалить от сего поста».

Потом, частным образом, Бестужев-Рюмин поведал об истинных причинах созыва третьего собрания «некоторым членам» славянского общества; его поступок они на следствии называли «интригой… насчет отдаления майора Спиридова». Впрочем, сам майор об этой «интриге» так и не узнал [Бечаснов 1926, с. 300].

* * *

К третьей встрече со «славянами», снова на квартире Андреéвича, сопредседатель Васильковской управы подготовился основательно. Он заранее тщательно подготовил и выучил наизусть речь, ставшую, пожалуй, самой известной из его устных и письменных выступлений. На следствии Бестужев показывал, что источником речи был текст «о причинах упадка торговли в России», которую на юг из Петербурга привез Иван Повало-Швейковский [БестужевРюмин 1950, с. 119]. Имелась в виду статья «Патриотическое рассуждение московского коммерсанта о внешней российской торговле», автором которой был член Северного общества, отставной подполковник и публицист Владимир Штейнгейль [Штейнгейль 1992]. Статья эта не была опубликована, но широко распространялась в списках.

Однако речь Бестужева-Рюмина сильно отличалась от «Рассуждения» Штейнгейля. Штейнгейль спокойно и со знанием дела рассуждал о российской экономике, видя ее спасение в государственном протекционизме по отношению к отечественным товарам, в защите отечественного производства. Бестужеву же из этой речи было нужно лишь то, что характеризовало современное и ему, и автору статьи плачевное состояние дел.

Согласно профессору Мерзлякову, систему аргументов оратор должен дополнять воздействием на человеческие эмоции, помня, что «убеждение рассудка» служит лишь средством достижения другой цели – «сильнейшего воспламенения страстей». «Самое важное дело оратора, желающего обладать сердцами своих слушателей, есть возбуждение страстей. Они оживляют все наши мысли и воображение». Только так, «воспламеняя страсти», можно «действовать на волю», – утверждал Мерзляков [Мерзляков 1826, с. 97, 104].

Собственно, это и сделал Бестужев, опираясь на текст Штейнгейля.

Несколько месяцев спустя, на следствии, подпоручик по памяти воспроизвел свою речь: «Век славы военной кончился с Наполеоном. Теперь настало время освобождения народов от угнетающего их рабства, и неужели русские, ознаменовавшие себя столь блистательными подвигами в войне истинно отечественной, русские, исторгшие Европу из-под ига Наполеона, не свергнут собственного ярма и не отличат себя благородной ревностью, когда дело пойдет о спасении Отечества, счастливое преобразование коего зависит от любви нашей к свободе? Взгляните на народ, как он угнетен. Торговля упала, промышленности почти нет, бедность до того доходит, что нечем платить не только подати, но даже недоимки. Войско все ропщет.

При сих обстоятельствах нетрудно было нашему обществу распространиться и прийти в состояние грозное и могущественное. Почти все люди с просвещением или к оному принадлежат, или цель его одобряют. Многие из тех, коих правительство считает вернейшими оплотами самовластия – сего источника всех зол – уже давно ревностно нам содействуют. Самая осторожность ныне заставляет вступить в общество, ибо все люди благородно мыслящие ненавистны правительству, они подозреваемы и находятся в беспрестанной опасности. Общество по своей многочисленности и могуществу – вернейшее для них убежище. Скоро оно воспреемлет свои действия – освободит Россию и, быть может, целую Европу.

Порывы всех народов удерживает русская армия. Коль скоро она провозгласит свободу – все народы восторжествуют. Великое дело свершится, и нас провозгласят героями века» [БестужевРюмин 1950, с. 117].

Произнеся речь, оратор обратился к слушателям с просьбой задавать ему вопросы, «объявить… свои сомнения, ежели они имеют оные». «Я… буду стараться по возможности вывести вас из оных и пояснить вам то, что кажется для вас невразумительным», – пояснил он.

Весьма серьезные возражения прозвучали из уст Петр Борисова, признанного лидера «славян». Борисов к идее слияния обществ по-прежнему относился скептически, не желая полной ликвидации своей организации [Горбачевский 1963, с. 10–11].

Борисов показывал: «Я первый сделал следующий вопрос: “Какие меры приняты обществом для удержания временного правительства в пределах законности и для обуздания его властолюбия и честолюбивых видов, могущих быть весьма пагубными для новорожденной республики?”»

Это был вполне резонные вопрос: сам Бестужев-Рюмин в 1823 г., на заре конспиративной деятельности, писал речь об опасности цареубийства и уничтожения императорской семьи. Тогда ему казалось, что такого рода действия неминуемо приведут сначала к анархии, а потом к деспотизму. За два года взгляды его поменялись кардинально, но никаких гарантий того, что в результате революции к власти не придет честолюбивый тиран, у него, конечно, по-прежнему не могло быть.

Оставалось снова «воспламенять страсти». Борисову БестужевРюмин отвечал «с жаром»: «Как не стыдно вам о сем спрашивать? Чтобы те, которые для получения свободы решились умертвить своего монарха, потерпели власть похитителей?»

«Почти все обратили на меня свои взоры с изумлением, – показывал Борисов, – как будто бы мой вопрос показывал мое малодушие и глупость. Мне стало досадно». Парируя риторические вопросы оратора, лидер «славян» «сквозь зубы» привел пример из древней истории: «Это хорошо сказано; но победитель галлов и несчастного Помпея пал под ударами заговорщиков в присутствии всего Сената, а робкий 18‐летний Октавий сделался властелином гордого Рима». Это был личный выпад: в «юноше Октавии», Октавиане Августе, ставшим императором после убийства Цезаря и гражданской смуты, вполне можно было увидеть самого Бестужева-Рюмина, не нашедшего аргументов, опровергающих появления нового деспота.

Сложно сказать, что на этот личный выпад ответил бы Бестужев, если бы Борисов решил продолжать спор. Однако Борисов больше спорить не пожелал: он, согласно его показаниям, «отошел в сторону» [Борисов 1926, с. 62]. Естественно, сам Бестужев предпочел эту скользкую тему не развивать.

В ходе последовавшего затем общего разговора БестужевРюмин снова рассказывал об огромных силах Южного общества, о том, что общество «так велико, что может противустать правительству, и потому сделано предположение, чтобы начать действовать будущего 1826 года, где соберется корпус на смотр государю, что к нам присоединятся многие полки 2‐й армии, что гвардия совершенно приготовлена и дело начнется тем, что государю поднесут подписать конституцию. Если же он не согласится на сие, то лишить его жизни».

«Тут, – свидетельствовали «славяне», – поднялся общий шум, что правилом положено не проливать невинной крови, и, лишив жизни императора, можем произвесть ропот в солдатах». Спиридов говорил: «Что нам за надобность, кто бы ни был государем, лишь бы вводим был законом». Бестужев парировал весомым аргументом: если император останется в живых, «он может солдатам сказать слово, и вы же все сгниете в цепях» [Лисовский 1975, с. 364].

Чтобы этого не произошло, «славянам» следовало не только признать необходимость цареубийства, но и действовать на солдат, «вселять в них любовь к отечеству», «открывать» им, «сколь важен пост солдата», «показывая и объясняя им несправедливость нынешнего правительства» и «выставляя на вид пользу от перемены правления».

В итоге молодые армейские заговорщики, несмотря на свои возражения и нежелание проливать кровь, не устояли перед обаянием оратора, а Борисов и Спиридов были посрамлены. «Посторонним разговорам» и курению трубок на этом собрании места не было: настал черед действовать «на волю».

Был пущен в ход беспроигрышный религиозный аргумент. Говоря о том, что, согласно Закону Божию, «человек каждый должен любить ближнего и стараться делать ему добро», оратор утверждал: тот, кто «делает противно человеколюбию – мучит и тиранит людей – есть не человек, а враг, и истреблять его – значит истреблять самое зло» [Андреèвич 1926, с. 386].

«Теперь остается нам только поклясться и исполнять все постановления свято», – заявил Бестужев. Он «снял [с] себя образ», «поцеловал сам и положил на стол». Нашлись противники клятвы, закричавшие: «зачем целовать образ», «мы и без того будем исполнять». Но Бестужев «отвечал, что того требует порядок» [Лисовский 1975, с. 364].

«В сем собрании по требованию его (Бестужева-Рюмина – О. К.) мы поклялись не щадить своей жизни для достижения предпринятой цели, при первом знаке поднять оружие для введения конституции, нам уже известной. Сию клятву подтвердили, целуя образ, который Бестужев снял своей шеи», – показывал Петр Борисов [Борисов 1926, с. 35].

Клятву на образе запомнили все присутствовавшие. Яков Андреéвич, хозяин квартиры, согласно его показаниям на следствии, «в знак согласия целовал крест и объявил свою готовность на все, что оное общество не потребует для блага народа. Решился мстить тому, кто есть причиною тиранства, слез и притеснений для моих соотечественников» [Андреèвич 1926, с. 386].

Иван Горбачевский красочно описал этот момент в воспоминаниях: «Бестужев-Рюмин, сняв образ, висевший на его груди, поцеловал оный пламенно, призывая на помощь провидение; с величайшим чувством произнес клятву умереть за свободу и передал оный славянам, близ него стоявшим. Невозможно изобразить сей торжественной, трогательной и вместе странной сцены. Воспламененное воображение, поток бурных и неукротимых страстей производили беспрестанные восклицания. Чистосердечные, торжественные страшные клятвы смешивались с криками: “Да здравствует конституция! Да здравствует республика! Да здравствует народ! Да погибнет различие сословий! Да погибнет дворянство вместо с царским саном!”.

Образ переходил из рук в руки: славяне с жаром целовали его, обнимали друг друга с горящими на глазах слезами, радовались как дети, одним словом, это собрание походило на сборище людей исступленных, которые почитали смерть верховным благом, искали и требовали оной» [Горбачевский 1963, с. 27–28].

Горбачевский вспоминал, что Бестужев-Рюмин и сам не ожидал столь бурной реакции, был поражен «порывом энтузиазма» «славян», не понимал, как на это следует реагировать. И тут же совершил классическую ошибку, о которой специально предупреждал начинающего политического оратора профессор Мерзляков. По правилам, описанным профессором, оратор «должен быть свободен от своекорыстия».

Согласно «Запискам» Горбачевского, Бестужев «сказал со слезами на глазах:

– Вы напрасно думаете, что славная смерть есть единственная цель вашей жизни; отечество всегда признательно: оно щедро награждает верных своих сынов; наградою вашего самоотвержения будет не смерть, а почести и достоинства; вы еще молоды и вас ожидает не мученический конец, но венец славы и счастья».

По свидетельству одного из участников совещания, реплика Бестужева была более прозаичной. Он, «указывая на свои эполеты, говорил, что не будем в таких, а в генеральских» и обещал, что «те, которые состояли в обществе», будут «награждены великими наградами».

«Сии слова… – продолжал Горбачевский, – в одно мгновение переменили сцену: шумные восклицания умолкли, негодование заступило место успокоению.

– Говоря о наградах, – вскрикнули многие, – вы обижаете нас!

– Не для наград, не для приобретения почестей хотим освободить Россию, – говорили другие.

– Сражаться до последней капли крови: вот наша награда! – закричали с неистовством некоторые.

Бестужев-Рюмин смешался, видя, что неуместно выразился на счет наград».

Однако он нашел слова, успокоившие собеседников, «справедливое негодование» прошло, и «славяне» «снова предались излиянию своих чувств» [Мазган 19754, с. 277; Горбачевский 1963, с. 28].

Спиридов поклялся на образе вместе со всеми.

В конце собрания, уже безо всякого труда, Бестужев-Рюмин изменил придуманную «славянами» без него структуру подчинения Южному обществу. Было предложено назначить не одного посредника – Спиридова, а двух: одного от пехоты, а другого – от артиллерии. Одним из таких посредников все же остался непокорный майор, другим же был избран артиллерийский подпоручик Иван Горбачевский.

«По сему случаю Общество соединенных славян нашлось уже разделенным, ибо пехотные офицеры отделились от артиллерийских», – констатировал Спиридов [Спиридов 1926, с. 129]. Пехотные офицеры потеряли право общаться по делам общества с артиллеристами, которых среди «славян» было подавляющее большинство. Все «сношения» следовало производить через Бестужева-Рюмина.

* * *

Однако на этом трагическая «объединительная» история не закончилась; клятва на образе оказалась не единственной.

«Бестужев, – утверждает Нечкина, – еще не довел до конца своего замысла: ему нужно было набрать группу лиц, готовых на цареубийство, по терминологии Южного общества, – “заговорщиков”» [Нечкина 1927а, с. 80].

Еще в ходе совещания в Киеве в начале 1823 г. Пестель предложил идею разделения будущего действия на «заговор» и «собственно революцию». «Заговор», подразумевавший цареубийство, должен был быть приведен в исполнение «обреченным отрядом», «шайкой отважных людей», не состоящих в обществе [Пестель 1927, с. 179–180, 137]. Васильковские лидеры эту идею вполне разделяли. Со времен «бобруйского заговора» они искали тех, кто был готов взять на себя арест императора или его убийство.

Бестужев-Рюмин, включив «славян» в Васильковскую управу, решил завербовать среди них такого рода «заговорщиков». Соединившись с Южным обществом, «славяне» уже не могли не входить в его состав, но «шайкой отважных людей» вполне могли стать.

В самом конце лагерных сборов, когда воинские части собирались уже уходить из Лещина, Бестужев-Рюмин пригласил к себе в палатку – «якобы для получения последних наставлений» [Нечкина 1927а, с. 80] – Спиридова и Горбачевского. При разговоре присутствовали Сергей Муравьев-Апостол и один из «славян», подпоручик Пестов, однако не было Петра Борисова.

Разговор сначала был общим: обсуждали, в частности, вопрос о соотношении революции и религии. Именно тогда МуравьевАпостол читал присутствующим выписки из «Книги Сираха».

Но от общего разговора Бестужев-Рюмин быстро перешел к конкретике. Взяв в руки список «славян», у Горбачевского и Спиридова он спросил: «буде необходимость окажется для свершения переворота наложить руку на государя», кто конкретно из «славян» может иметь «достаточно духу» покуситься на императора [Бестужев-Рюмин 1950, с. 85; Спиридов 1926, с. 113].

Спиридов утверждал: «Горбачевской назначил себя» и еще двоих, Бестужев «отметил Тютчева и сказал, что он за него ручается». Пестов «долго не соглашался, однако же Бестужев отметил и его». В число цареубийц были включены и основатели общества братья Борисовы.

Спиридов на допросе утверждал, что поначалу «совершенно отказывался» от помещения себя в список. Но и он не устоял перед Бестужевым. Судя по показаниям майора, родственник пенял ему, что он «не имеет духа» войти в число «заговорщиков». Спиридов отвечал: «Я его имею, как вы». «Итак, вы будете с нами, только сие предприятие требует твердой решимости», – сказал, по словам Спиридова, его родственник и поставил над фамилией майора «знак» [12]. Бестужев заставил присутствовавших снова поклясться на образе, на этот раз в готовности убить царя, и Спиридов, как и двое «славян», сделал это [Спиридов 1926, с. 154].

Список Бестужев потом сжег, но с непокорным майором все было решено: он при свидетелях согласился стать цареубийцей и больше не был опасен Васильковской управе. «При прощанье» Спиридов сказал кузену: «Я замечаю, [что] вы на меня в неудовольствии». На что последовал ответ: «Это правда, но теперь все кончено» [Спиридов 1926, с. 155].

Тяжело отступая перед риторической техникой «демона пропаганды», майор тем не менее не стал разрывать отношения с ним, становясь, таким образом, все более преступным в глазах власти. Нетрудно предположить, что, несмотря на все политические и личные разногласия, именно Бестужев-Рюмин был для Спиридова тем человеком, который открыл ему возможность реализовать себя, принести реальную пользу отечеству. В случае же разрыва отношений умного майора ждал прежний удел – удел простого исполнителя чужих приказов. Подпоручик Полтавского полка открыл ему возможность новой жизни – так же, как самому Бестужеву эту возможность когда‐то открыли Сергей МуравьевАпостол и Пестель.

На следующее утро стать цареубийцей лично поклялся Петр Борисов, специально для этого пришедший с Бестужеву-Рюмину. Борисов показывал: «Когда я вошел к нему, то он встретил меня следующими словами: “А! Борисов! Я и думал, что вы будете”. Потом спросил: “Слышали ли вы? Сказывал ли вам Горбачевский?” – “Слышал и знаю всё”, – был мой ответ. “Решаетесь ли вы на это?” – “Я назначен и не отказываюсь”. – “Помните, это тайна для других членов”. – “Знаю”. – “Клянитесь”. Я клялся и поцеловал образ, висевший у него на шее» [Борисов 1926, с. 36, 47].

На прощанье подпоручик просил «славян» собрать «несколько денег для пособия в бедности разжалованному в рядовые полковнику Башмакову». «Славяне», сами жившие на нищенское жалованье, собрали деньги – и по этому поводу Сергей МуравьевАпостол назвал их «благородными людьми», которые «с жаром» и «самоотвержением» отдаются «доброму делу» [Горбачевский 1926, с. 188; Муравьев-Апостол 1928, с. 222].

Пестелю же Бестужев-Рюмин сообщил, что «некоторые славяне вызвались быть заговорщиками». А после, разговаривая с другими членами тайного общества, был весьма горд лещинской историей. Матвею Муравьеву-Апостолу он, например, заявил: «Странно, что Пестель, давно утверждающий необходимость истребления всей императорской фамилии, не успел, однако же, найти заговорщиков, как “славян”, готовых с радостью собою жертвовать» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 138, 122].

К осуществлению революционного плана Васильковской управы путь был открыт: были найдены те, кто – в отличие от Годениуса, Сенявина и Рославлева – лично поклялись уничтожить императора.

* * *

В ходе совещаний Бестужев-Рюмин откровенно мистифицировал «соединенных славян»: в 1816 г. в обществе еще не было никакой «конституции», да и через девять лет далеко не все заговорщики были едины в своих конституционных устремлениях. Лидер Северного общества князь Сергей Трубецкой «конституцию» за границу не возил, соответственно, и никакого одобрения у «известнейших публицистов» она получить не могла.

«Дабы присоединить их (“славян”. – О. К.) к нашему обществу, нужно было им представить, что у нас все обдумано и готово. Ежели бы я им сказал, что конституция написана одним из членов, то “славяне”, никогда об уме Пестеля не слыхавшие, усумнились бы в доброте его сочинения. Назвал же я “славянам” Трубецкого, а не другого, потому что из членов он один возвратился из чужих краев; что, живши в Киеве, куда “славяне” могли прислать депутата, Трубецкой мог бы подтвердить говоренное мною», – показывал Бестужев-Рюмин. Согласно его показаниям, Трубецкой, «быв человеком зрелых лет и полковничьего чина», мог внушить «славянам» «более почтения и доверенности», нежели он сам, молодой армейский подпоручик.

Сопредседатель Васильковской управы откровенно лгал и тогда, когда рассказывал о «многочисленности и могуществе» Южного общества, о таинственной и грозной «Державной Думе», о трехстах чиновниках, готовых поддержать революцию, и т. п.

Более того, к «славянам» Бестужев относился с большой долей иронии. На следствии, опровергая одно из их показаний, он скажет: «Я даже не припишу этого их раздражению против меня, но только малому навыку мыслить и некультурности». И добавит в другом показании: «Я из “славян” пятой доли не знал, ибо видел их толпою, и то только три раза», «как “славяне” были многочисленны и незначащи, то, разделя их на управы, я не давал себе труда узнавать поименно членов, предполагая в случае нужды снестись с начальниками управ» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 78, 140, 85, 82].

Следует признать справедливым и вывод Нечкиной: Бестужев смотрел на членов Общества соединенных славян «как на орудие революции, пушечное мясо» – и в ходе «объединительных» совещаний «ловко провел “славян”» [Нечкина 1927а, с. 68, 86].

Однако правда заключалась и в том, что, поклявшись на образе «умереть за свободу», «демон пропаганды» клятву исполнил. Во имя торжества своих идей он пошел до конца и погиб на виселице. Большинству же «славян» после неудачи вооруженных выступлений декабристов действительно предстояло долго «гнить в цепях».