«Я должен всегда сражаться с людьми или обстоятельствами. Надо сознаться, это довольно тяжелое ремесло», – писал Пестель генералу Киселеву еще в 1822 г. [Покровский, Васенко 1926, с. 183]. Три года спустя от этого «ремесла» руководитель Южного общества явно устал. Его оскорбляла мысль, что соратники по тайному обществу видят в нем «un ambitieux qui a l’intention de pêcher dans 1’eau trouble», то есть честолюбца, который «намерен половить рыбку в мутной воде». Друзьям Пестель говорил, что собирается – для того чтобы пресечь подобные разговоры – уехать «из России за границу», отойти от общества «тихим образом». Руководитель Директории хотел даже «принесть государю свою повинную голову» и рассказать о тайном обществе, чтобы тем самым заставить Александра I вернуться к идее преобразований [Волконский 1991, с. 371; Барятинский 1953, с. 260; Лорер 1984, c. 74].
Многие из тех, на кого Пестель делал основную ставку, тоже устали. Алексей Юшневский хотел уйти с поста члена Директории и передать это «звание» Василию Давыдову. Генерал-интендант объявил, что собирается просить у начальства «увольнения для определения к другим делам» [Юшневский 1953, с. 73]..И даже преданный Пестелю Барятинский в декабре «просился» у него вновь стать рядовым участником заговора, сложив с себя полномочия председателя управы [Барятинский 1953, с. 288]. Большинство членов Тульчинской и Каменской управ были вполне осведомлены о сомнениях и колебаниях самого Пестеля.
Васильковская управа, напротив, во второй половине 1825 г. переживала подъем. Еще в начале этого года заговорщикам стало ясно: как Пестель «ни властвовал», как «ни стращал» БестужеваРюмина за его «безумные мысли», «однако же [Сергея] Муравьева опасался, ибо видел, не признавая того, что сила вся была у него» [Поджио 1954, с. 78]. «Сила» эта многократно возросла в связи с присоединением к Васильковской управе Общества соединенных славян.
Это присоединение – кульминация пропагандистской деятельности Бестужева-Рюмина. Здесь не было места «полупринятию» и недоговоренностям: на заседаниях открыто обсуждалось цареубийство, некоторые их участники сами вызвались нанести удар императору. Большинство из членов этого общества в 1826 г. получили внушительные каторжные сроки, а сам агитатор был казнен во многом вследствие обращенных к «славянам» дерзких речей.
В основе идеологии Общества соединенных славян, основанного в 1823 г. молодыми офицерами-артиллеристами братьями Андреем и Петром Борисовыми и поляком Юлианом Люблинским, лежала утопическая, но красивая идея объединения всех славянских племен в единую федерацию. «Ты еси славянин, и на земле твоей при берегах морей, ее окружающих, построишь четыре флота: Черный, Белый, Далмацкий и Ледовитый, а в средине оных воздвигнешь город, и в нем богиню просвещения и своим могуществом на троне посадишь. Оттуда будешь получать для себя правосудие и ему повиноваться обязан, ибо оное с дороги, тобою начертанной, совращаться не будет», – гласили «Правила соединенных славян». «Славяне» придумали для себя «тайные знаки», заменяющие некоторые слова, и потому «город» в «Правилах» был нарисован как «параллелограмм (без верхней стороны), внутри которого проведена черта, выше ее две точки и ниже три точки, а под ними одна точка, над параллелограммом проведена волнообразная линия (изображение башни или вообще здания)» [Борисов 1926, с. 13].
Первые «славяне» были либералами и вольнодумцами, и наряду с мечтами о славянском объединении мечтали и о переменах в отечестве. «Не желай иметь раба, когда сам быть рабом быть не хочешь», – гласили правила общества [Борисов 1926, с. 12].
Андрей Борисов, будучи «предан умеренной монархии», хотел, «умноживши значительно число членов, требовать открыто от императора законов», и только после этого приступать к организации «федерации». А его брат Петр, напротив того, «был ослеплен федеративным союзом славянских республик» и думал, что, «умноживши членов и распространив свои правила между всеми славянскими народами», легко можно будет провести реформы и в России [Борисов 1926, с. 56].
При этом рядом с политическими у общества существовали и морально-нравственные цели: членство в обществе предполагало «простоту, трезвость и скромность», любовь к просвещению, «почитание» «наук, художеств и ремесел», веротерпимость и терпимость «к обычаям других народов», человеколюбие, отказ от социальных «предрассудков». От «славянина» требовалась также готовность с помощью оружия «защищать невинность» [Борисов 1926, с. 12–13]. Вступающий в общество должен был поклясться, в частности, в том, что готов пройти «тысячи смертей, тысячи препятствий» и посвятить «последний вздох свободе и братскому союзу благородных славян» [Борисов 1926, с. 18].
Особых действий – кроме медленного пополнения собственного состава – до сентября 1825 г. общество не предпринимало. Люблинский, человек штатский, в делах общества не был активен, Андрей Борисов в начале 1824 г. вышел в отставку, и таким образом его брат Петр «остался президентом Славянского общества» [Борисов 1926а, с. 82]. По словам же Петра Борисова, его организация не имела «никакого управления». Общество было многочисленным, в него входили, в основном, молодые оберофицеры 8‐й и 9‐й артиллерийских бригад и нескольких пехотных полков 3‐го корпуса.
«Славяне» понимали, что их усилия «укоренить свои мнения и распространить общество оставались без желаемого успеха. Многие из них убеждались даже, что время нимало не сближает их с целью», – вспоминал Иван Горбачевский, один из «славянских» лидеров. Но, по его же словам, «славяне», «все без исключения люди молодые, пылкие, доверчивые и решительные, не могли ограничиваться одними желаниями: деятельность сделалась потребностью их души» [Борисов 1926, с. 29; Горбачевский 1963, с. 5, 34].
Эта «потребность» для «славян» была общей: они тесно общались между собою и безусловно доверяли друг другу. Многие из «славян» (Яков Андреéвич, Владимир Бечаснов, Аполлон Веденяпин, Иван Горбачевский, Анастасий Кузьмин, Алексей Усовский) были однокашниками, выпускниками 2‐го Кадетского корпуса и Дворянского полка при нем, подразумевавшего сокращенное обучение; все они получили офицерские чины в конце 1810‐х – начале 1820‐х годов [Усовский 2001, с. 284].
О «славянах» рассказал Бестужеву и Муравьеву-Апостолу капитан Пензенского пехотного полка Алексей Тютчев, бывший подпоручик-семеновец. Тютчев к Семеновской истории отношения не имел, в момент волнений он находился в отпуске в Брянске, рядом с тяжело больным отцом. Переведенный, как и все, в армию, он просился в отставку – но не получил ее. Отец пытался облегчить судьбу сына: «в проезд Государя императора через Брянск» просил генерала Ивана Дибича, тогда начальника штаба 1‐й армии, о переводе Алексея в другой полк, расквартированный ближе к дому, написал письмо Александру I, прося отпустить сына со службы. Но ни Дибич, обещавший помощь, ни император ничего для Тютчева не сделали. Бывший семеновец просил начальство отпустить его хотя бы проститься с отцом, который оказался «при смерти», – но и этого позволено не было [Тютчев 1926, с. 429–459, 437–438] [11].
«В отчаянье» Тютчев вступил в Славянское общество.
В августе 1825 г., во время сбора войск 3‐го пехотного корпуса (в который входил и Пензенский полк) под Лещином Тютчев встретился со своими бывшими однополчанами: Сергеем Муравьевым и Бестужевым-Рюминым. «Приехав к ним на квартиру, – показывал Тютчев, – спрашивал, не слыхать ли нам милости государя или разрешения отставок или отпусков». На что получил ответ: «Нам надо самим отыскивать свободы, не хочешь ли ты вступить [в] тайные общества?»
В данном случае эти показания цитируются в соответствии с современными нормами правописания.
Тютчев заявил Муравьеву и Бестужеву, что он уже состоит в тайном обществе – в Обществе соединенных славян. На вопрос же о цели этой тайной организации капитан ответил, что общество стремится к «достижению революции и уничтожению законов» [Тютчев 1926, с. 439]. Тютчев познакомил Муравьева и Бестужева с некоторыми участниками этой организации.
При первой встрече Тютчев рассказал, что у общества есть и свой устав. «Я просил Тютчева, – сообщал следствию МуравьевАпостол, – стараться достать сей устав, что он действительно через несколько дней и исполнил». Из устава, «написанного на одном листе, никем не подписанного и, впрочем, довольно темного и неудовлетворительного» можно было узнать, что слова Тютчева не соответствовали реальности: на самом деле «общество имело целью соединить все племена славянские в один народ». «Какими же средствами общество хотело достичь своей цели, о том нельзя было узнать по сему уставу», – показывал Муравьев.
Выяснить же, кто такие «славяне» на самом деле, чего они хотят и каким образом планировали добиться цели, взялся Бестужев-Рюмин; ему же предстояло заставить «славян» войти в Южное общество. «Сношения между нашим и славянским обществами, – показывал Муравьев-Апостол, – были препоручены Бестужеву, сам же я с непосредственно с оными не сносился» [Муравьев-Апостол 1927, с. 280].
30 августа в Лещине, во время церковного парада в честь тезоименитства императора Александра I, произошла еще одна знаменательна встреча. Бестужев-Рюмин лично познакомился со своим четвероюродным братом, 29‐летним Михаилом Спиридовым, внуком историка Михаила Щербатова, автора книги «О повреждении нравов в России». Спиридов за два месяца до этой встречи был произведен в майоры, за две недели до нее принял командование батальоном в Пензенском полку – а до того в чине капитана командовал ротой в Саратовском пехотном полку.
Майор давно думал о переустройстве страны. Он не учился в учебных заведениях, но обстановка в его семье располагала к наукам. В юности ему, как и Бестужеву-Рюмину, нанимали домашних учителей, учивших его математике, русской словесности, истории и иностранным языкам. Гувернеры его тоже были иностранцами. К тому же Спиридов занимался самообразованием: на следствии он особо подчеркивал, что «семя» «порочного корня» либерализма и вольномыслия появилось в нем от «беспрестанного чтения различных книг». Развитие же либеральных мыслей произошло вследствие житейских наблюдений [Спиридов 1926, с. 117].
Задолго до Лещинского лагеря Спиридов увлекся переводами и сочинительством: переводил, в частности, фрагменты трактата швейцарского философа Франсуа-Родольфа Вейсса «Правила философии, политики и нравственности». На следствии он сообщил и о «собственных сочинениях» под названием «О воле и вольности человека», «Правила жизни собственно для себя», «Голос патриота» и т. п. [Спиридов 1926, с. 147–148]. Как и сам БестужевРюмин, и другие молодые люди декабристского поколения, он жаждал деятельности на благо отечества – но вынужден был довольствоваться службой в провинциальном полку, не оставлявшей надежд на социальную реализацию.
Семьи Бестужевых-Рюминых и Спиридовых дружили: старший брат Бестужева Николай, учась в Благородном пансионе при Московском университете, жил в московском доме Спиридовых [Бестужев-Рюмин 1928, с. 208, 209; Бестужев-Рюмин 1900, с. 9]. Михаил же, безусловно зная о существовании кузена, не был с ним знаком: Спиридов воевал, а с 1816 г. служил вне столиц. В знакомстве этом Бестужев не видел необходимости и после перевода на юг: за почти пять лет службы в Полтавском полку, при всем своем «многостранствовании», он так и не нашел времени повидать родственника.
Теперь же, после того как в Пензенском полку обнаружились «соединенные славяне», это знакомство стало актуальным.
Мгновенно сблизившись со Спиридовым, Бестужев-Рюмин предложил ему «тут же» встретиться «с подполковником Муравьевым», но «по скорому окончанию литургии и молебна сие не успелось». На следующий день, 31 августа, Спиридов пришел в палатку к Муравьеву и Бестужеву вместе с Тютчевым, своим однополчанином.
Бестужева не оказалось дома, и гости разговорились с Муравьевым-Апостолом. Спиридов объяснял на следствии: разговор шел «о различных государственных предметах». В разговоре выяснилось, что многие мысли майора были сходны с мыслями подполковника. Спиридову не нравилось «злоупотребление законов», «угнетение крестьян» и «неумеренный взыск военных начальников».
Выслушав речь майора о российских неустройствах, подполковник заметил: «Дела не так отдалены, как вы думаете» и предложил Спиридову «участвовать в сем приближении». На слова же Спиридова, что он «более ничего, как армии майор», но готов принести «пользу отечеству», последовал ответ: «Завтра придет к вам Бестужев и все скажет» [Спиридов 1926, с. 110–111].
На следствии «славяне» без колебаний называли майора в числе участников своей организации [Борисов 1926, с. 20; Горбачевский 1926, с. 186; Андреèвич 1926, с. 378]. Основываясь на их показаниях, следователи пытались выяснить у Спиридова, когда он вступил в Общество соединенных славян, кем это общество было основано, как управлялось, с кем имело связи. На эти вопросы Спиридов ответить не смог, поскольку, по его словам, «в сие общество» он «никогда не вступал». Он считал себя членом именно Южного общества, утверждая, что «был принят 1825 года в 1‐х числах сентября месяца подполковником Муравьевым и подпоручиком Бестужевым» [Спиридов 1926, с. 124]. Спиридов был прав: Сергей Муравьев-Апостол принял его в Южное общество, после чего Бестужев «присоединил» родственника к «славянам» [Муравьев-Апостол 1927, с. 280].
Можно согласиться с выводом М. В. Нечкиной: «По типу своему этот человек более подходил к Южному обществу, и, вероятно, Муравьев и Бестужев надеялись на то, что этот знатный по происхождению дворянин, родственник князьям Щербатовым, будет проводником их замыслов в скромной среде “соединенных славян”» [Нечкина 1927а, с. 62]. Спиридов был авторитетным командиром: и в Саратовском, и в Пензенском полках он был любим и солдатами, и офицерами. При этом несколько офицеров обоих полков состояли в славянском обществе. Слово майора могло стать решающим при соединении обществ. Майор присутствовал на большинстве совещаний, посвященных слиянию «славян» с Южным обществом.
«Но, – продолжает Нечкина, – надежды их (Муравьева и Бестужева – О. К.) не оправдались, и Спиридов стал вести себя самостоятельно, противореча руководителям Васильковской управы» [Нечкина 1927а, с. 62]. Майор много читал и размышлял над российскими неустройствами, но радикальным революционером не был. Конечно, он искренне не хотел мириться с несправедливостью, ненавидел крепостное право – и в этом сходился и со «славянами», и с васильковскими руководителями. Но в военном перевороте он участвовать не собирался, желал мирных изменений, хотел, чтобы «нашелся кто у нас в России из приближенных к государю, которой бы, вникнув во все подробно», исправил бы ситуацию [Спиридов 1926, с. 110].