Параллельно с финальной стадией следствия над Борщовым в полку произошло еще одно событие, сильно повлиявшее на мировоззрение офицеров. С историей Черниговского полка оказалась тесно связана история крестьянского бунта в селении Германовка Киевского уезда (повета) Киевской же губернии.

История германовских крестьян была, с одной стороны, вполне обычной. Крестьяне часто роптали на помещиков, не подчинялись им. Для усмирения крестьян вводились воинские команды. В 1801–1825 гг. в Российской империи было зафиксировано 563 случая крестьянского неповиновения, из них в 147 случаях дело доходило до вызова войск [Рахматуллин 1990, с. 4].

С другой стороны, эта история отличалась от десятков таких же вниманием, которое этим волнениям уделили центральные российские власти. В курсе «буйственного поведения» крестьян был управляющий Министерством внутренних дел Василий Ланской; дело о неповиновении германовских крестьян рассматривалось в Государственном совете, ходом расследования в отношении «зачинщиков» интересовался сам император Николай I [РГИА. Ф. 1286. Оп. 3. 1825 г. Д. 160. Л. 10]. Еще одно отличие состояло в том, что крестьянские волнения подавил Черниговский полк и это случилось менее чем за полгода до восстания.

Германовка находилась в 60 верстах от Киева; по ревизии 1792 г. в ней числилось «в 116 дворах мужского пола 711, женского 665» человек. Согласно сведениям, собранным киевским краеведом Л. И. Похилевичем, Германовка «принадлежит к древнейшим поселениям страны; чему служит доказательством городище и множество древних могил около его, в коих оказались груды человеческих костей. До татарского нашествия в летописях упоминается Германеч, которым мы считаем нынешнюю Германовку». В годы нашествия древний Германеч был сожжен, и следующее упоминание о селении в летописях относится только к середине XVII в. – времени войны против польского владычества [Похилевич 2007, с. 82–83].

Издавна Германовка была имением старостинским: правители могли жаловать его дворянам за верную службу, однако после смерти владельца оно переходило обратно в казну. На жителей Германовки никогда не распространялось крепостное право. Лично свободными они были и в начале XIX в., когда практика пожалования имений «на время» ушла в прошлое, а старостинские крестьяне сравнялись в правах с крестьянами казенными. Жители Германовки исправно платили налоги в казну, исполняли наложенные государством обязанности, но не знали, что такое работать на барина.

Однако 10 сентября 1810 г. последовал манифест императора Александра I «О назначаемых в продажу казенных имуществах для составления капитала погашения долгов». Согласно этому манифесту, к продаже частным лицам назначалось «до трехсот пятидесяти тысяч душ». Среди этих «душ» оказались и германовские крестьяне: в 1812 г. Германовка была продана казной в собственность поляка, статского советника Кастана Проскуры.

До начала 1820‐х годов отношения крестьян с новым владельцем были мирными; по крайней мере, ни о каких взаимных «обидах» речи не шло. Однако в 1824 г. «возникла жалоба от крестьян оного местечка на экономов означенного помещика за чинимые якобы притеснения им» [ЦДIАК. Ф. 533. Оп. 5. Д. 1019. Л. 2].

По этой жалобе, поданной в Киевское губернское правление, было назначено следствие. Однако разбиравшие жалобу различные судебные инстанции приняли сторону помещика: Проскура, вышедший незадолго перед волнениями в Германовке в отставку, в прошлом занимал должность президента Киевского главного суда [ДАКО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 4889. Л. 2].

Трудно сказать, насколько жестоким помещиком был Проскура, угнетал он или не угнетал своих крестьян, законными или незаконными были действия его экономов. В данном случае экономические претензии крестьян были вторичными. Просто крестьяне никак не могли поверить, что их, прежде свободных людей, можно было продать в собственность такому же свободному человеку, усматривали в документах о продаже обман, пытались вернуть утерянный статус. Жители Германовки требовали, «дабы им отрабатывать панщину наравне с старостинскими крестьянами смежной деревни Семеновки, оставшейся в казне без продажи, то есть по одному только дню на неделе» [РГИА. Ф. 1286. Оп. 3. 1825 г. Д. 160. Л. 17].

Согласно Похилевичу, деревня Семеновка вообще рассматривалась «как западная оконечность Германовки», входила в один с Германовкой церковный приход и до 1812 г. считалась частью «Германовского староства». Казенными оставались и другие граничащие с владением Проскуры деревни: Сущаны, Германовская слобода и Григоровка [Похилевич 2007, с. 83–84].

Приговор суда по жалобе германовских крестьян гласил: «признаны крестьяне виновными в несправедливости их жалобы, в ослушании против владельческой экономии, возмущении и дерзости, за что главнейшие в том преступлении 6‐ть человек по решению Главного суда, учиненному 1825 годам мая 4‐го, и утвержденному г[осподином] гражданским губернатором, приговорены к наказанию плетьми и к ссылке в Сибирь на поселение, два тоже к наказанию плетьми и оставлению в жительстве, а 16 человек к выдержанию под караулом в тюрьме через четыре недели и водворению в жительство со внушением повиновения владельцам их».

Исполнять приговор над крестьянами в Германовку был послан земский исправник Яниковский. Его сопровождала небольшая воинская команда «от внутреннего гарнизонного батальона из 15‐ти рядовых с одним унтер-офицером и одним офицером», прапорщиком Даниловичем [ЦДIАК. Ф. 533. Оп. 5. Д. 1019. Л. 2–2об.; Ф. 485. Оп. 1. Д. 5491. Л. 1].

Узнав о решении суда, германовские крестьяне демонстрировали незаурядную выдержку и организованность. Согласно материалам следствия, они, «собравшись в клуне крестьянина Алексея Лозенка», «учинили между собою совещание, дав друг другу слово, чтоб быть всем в единодушии и согласии на все их предприятия и постоять в защите к недопущении наказать осужденных, в таком предположении, что когда тех бить, то и всех их бить по равной части для того, что осужденные были с ними в одном их согласии, в чем поклялись и подписались» [РГИА. Ф. 1286. Оп. 3. 1825 г. Д. 160. Л. 29].

О том, что случилось дальше, исправник Яниковский доносил: 8 июля 1825 г. он вместе с командой и осужденными крестьянами прибыл в Германовку. Но «коль скоро приступили к наказанию первого из них, Ивана Трофименка, чрез полицейского служителя, то вдруг жители возмутились и единовременно произносили крики о неповиновении таковому решению и указу, бросились с азартом на лежащего на земле Трофименка и, раздевшись с верхнюю одеждою, обвалили воинскую команду и к исполнению решения не допустили». Согласно же рапорту Даниловича, крестьяне кричали: «Когда их бьете, то всех нас бейте и вместе с ними ссылайте в Сибирь, ибо они ни в чем не виноваты, а были от нас посланы просить о общественных обидах».

При этом крестьяне «решительно отозвались неповиноваться помещику». Исправнику ничего не оставалось делать, как отложить исполнение наказания и потребовать в помощь «значительной воинской команды» [ЦДIАК. Ф. 485. Оп.1. Д. 5491. Л. 1, 41об.].

Первоначально земские власти просили о присылке команды командира Полтавского полка. Но Тизенгаузен отказался давать своих солдат для усмирения мятежников. Он ответил суду, что «по причине назначенного смотра в местечке Ржищев» и «без воли командующего пехотною дивизией дать требуемой воинской команды не может» [ЦДIАК. Ф. 485. Оп. 1. Д. 5491. Л. 3].

Иную позицию занял подполковник Гебель. Получив просьбу, командир Черниговского полка выполнил ее.

Покорение Черниговским полком германовских крестьян состояло, согласно документам, из трех эпизодов. Первый из них в полной мере отражен в документах. 10 июля 1825 г. – в помощь земскому исправнику и солдатам гарнизонного батальона – в селение вошла 3‐я мушкетерская рота полка под командованием штабс-капитана Антона Роменского [ЦДIАК. Ф. 485. Оп. 1. Д. 5491. Л. 43–44об.]. В этой роте служил будущий мятежник поручик Михаил Щепилло.

Яниковский – в присутствии солдат – еще раз попытался исполнить приговор. И «как только сделано приготовление к наказанию осужденных, то вдруг при поднесении рук вгору те собравшиеся крестьяне закричали толпою: “Не даймось!”

Сии виновные, суть единомыслящие с ними, повторяя “не даймось, а если раз покоримся, то сие останется уже навсегда, что будут поодиночке ссылать и наказывать”». Исправник и офицеры пытались произносить слова «о воздержании». Однако крестьяне, «не имея ничего в руках», стали бросаться на солдатские штыки «в такой яростности, что едва солдаты со всею быстротою могли оберечь последствия и желания оных крестьян оставить жизнь свою на штыках» [Селянський рух 1978, с. 380].

Надо отдать должное Роменскому: он не отдал приказа стрелять по толпе, однако наказание виновных снова пришлось отложить. Но 3‐й мушкетерской роте не удалось справиться с задачей, и 14 июля в Германовку вошла еще одна черниговская рота: на этот раз крестьяне вынуждены были покориться и не противиться наказанию своих товарищей. Ни номер этой второй роты, ни имя ее командира в документах не упоминаются. Введение в Германовку второй роты произвело на крестьян сильное впечатление. Осужденные были наказаны, волнения пошли на убыль, несмотря даже на то, что в августе обе роты были выведены из Германовки – «к общему тогда сбору войск» под местечком Лещин [РГИА. Ф. 1286. Оп. 3. 1825 г. Д. 160. Л.4, 26, 31–31об.].

Наконец, осенью 1825 г., после лагеря, в Германовке встала постоем 2‐я мушкетерская рота полка под командованием штабс-капитана Вениамина Соловьева. Именно из Германовки 31 декабря 1825 г. рота отправилась на соединение с восставшим Черниговским полком.

Согласно документам, при ротах Черниговского полка, обеспечивавших порядок на экзекуции, находился штаб-офицер. Документы позволяют установить, кто именно руководил подавлением восстания: в полку, кроме командира, Гебеля, служили еще трое штаб-офицеров. Числившийся в батальоне Муравьева-Апостола майор Александр Лебедев был назначен депутатом в следственную комиссию по делу о крестьянском неповиновении, уехал в Киев и в подавлении беспорядков участия не принял [ЦДIАК. Ф. 485. Оп. 1. Д. 5491. Л. 51об., 53–53об., 55].

Самого Муравьева-Апостола Гебель послать в Германовку не мог: следствие по делу Борщова было в разгаре, и отсылать из полка презуса значило навлекать на себя гнев начальства. Документы по делу Борщова дают полную картину перемещений Муравьева в июле 1825 г.: до 12 числа он не покидал Васильков, с 12 по 19 – был «в командировке» «в местечке Ржищево», в штабе Полтавского полка, «для присутствия при имеющим там быть следствии», а затем спешно вернулся в Васильков [РГВИА. Ф. 16231. Оп 1. Д. 699. Л. 998–999]. Соответственно, роль главного покорителя восставших крестьян досталась нелюбимому офицерами и солдатами майору Трухину.

Можно сказать, что никому из офицеров-черниговцев – ни будущим декабристам, ни тем, кто в декабре 1825‐январе 1826 гг. сохранит верность престолу, – обязанности покорителей крестьян не нравились. За спокойствие крестьян отвечала земская полиция, и не дело офицера было брать эти функции на себя. Офицеры, даже и те, кто непосредственно в покорении крестьян не участвовал, неминуемо должны были оскорбиться возложенной на них полковым командиром недостойной ролью. Полицейские обязанности марали черниговский мундир.

В сложившейся ситуации офицеры повели себя по-разному. Штабс-капитан Антон Роменский, главный участник карательной операции, не допустивший пролития крестьянской крови, сразу же после германовской истории подал в отставку и уехал в имение. Вместо него ротным командиром стал Щепилло.

В восстании Черниговского полка Роменский не участвовал. Узнав о начале восстания в полку, он вернулся из имения, но решительно отказался принять сторону восставших. Солдаты 3‐й мушкетерской роты говорили на следствии, что если бы Роменский «командовал ими далее, то и они не имели бы таковой участи». «Сказался больным» и его брат, подпоручик той же роты Климентий Роменский, отказавшийся помогать восставшим [Восстание Черниговского полка 1929, с. 347–348, 176].

Однако не все черниговские офицеры отреагировали на последовавшие вскоре события подобно братьям Роменским. Послав черниговцев усмирять восставших крестьян, власть способствовала превращению многих из них в решительных революционеров, не желавших становиться «зверями» и умирать «в дерьме».

О том, что ситуация в полку накалилась до предела, стало ясно в августе, во время сбора войск 3‐го пехотного корпуса под местечком Лещин, куда черниговцы отправились сразу после германовских событий.