В 1826 г., став подследственным, а затем и подсудимым, Сергей Муравьев-Апостол размышлял в Петропавловской крепости о проблемах судопроизводства – и записывал результаты размышлений; листы с записями впоследствии были обнаружены в Евангелии, бывшем у него в крепости. По мнению подполковника, «одно только намерение составляет виновность», поскольку «можно сделать много зла с самыми лучшими намерениями и принести много добра с самыми превратными намерениями» [Муравьев-Апостол 1887, с. 51].

Исследователи традиционно связывают эти записи с собственным положением Сергея Муравьева-Апостола, попавшим в тюрьму и ожидавшим смертного приговора [Эйдельман 1975, с. 318].

Но и до 1826 г. подполковник знал, что «в России особенно ни в чем нельзя быть уверенным, если слепо вверяться справедливости наших законов» [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 146]. За свою короткую жизнь он несколько раз сталкивался с российскими судебно-следственными процедурами; следствие 1826 г. было последним, но далеко не первым поводом для размышлений о них. Оказавшись в тюрьме, Сергей Муравьев-Апостол изложил не сиюминутные, а, по-видимому, давно сформулированные мысли.

В 1820–1821 гг. ему довелось столкнуться со следствием по делу семеновцев. Судьба Ермолаева и Щербатова свидетельствовала об отсутствии в России не просто справедливости, но даже и представлений о законности. Следствием беззакония были и его судьба, и перевод в армию не участвовавшего в «истории» брата Матвея.

Согласно и «Русской Правде» Пестеля, и «Конституции» Никиты Муравьева, в России после революции должен был быть введен суд присяжных: «В судах безопасность, жизнь и собственность обеспечиваются присяжными», присяжные должны выбираться «из среды самих граждан» [Дружинин 1985, c. 255; Пестель 1958, с. 234]. Сергей Муравьев-Апостол был с ними согласен, считал, что присяжный заседатель «есть собственно судья намерений», а судьи – «только применители закона».

Но в России 1820‐х годов о суде присяжных даже и не мечтали. Поэтому подполковник был уверен: пока российский суд остается таким, как есть, судья должен быть не только беспристрастным, но и проницательным, «чтобы быть в состоянии проникать, насколько возможно, в намерения подсудимого сквозь целый ряд доказанных фактов».

Непогрешим и истинно справедлив только «Божественный Спаситель, единственный праведный судья», а потому Сергей Муравьев считал, что на каждом судье-человеке лежит «великая ответственность». Эта ответственность «увеличивается в размере с произвольной властью, данной судье, и, следовательно, снисходительность, милость и любовь не только самые благородные, но и самые разумные и твердые основания приговоров» [Муравьев-Апостол 1887, с. 51–52].

Сергей Муравьев-Апостол успел побывать не только подозреваемым в деле Ермолаева и Щербатова и обвиняемым по делу о «злоумышленных обществах». В 1824 г. он стал следователем и судьей: был назначен презусом, то есть председателем комиссии военного суда.

Подследственным оказался майор 3‐го фурштатского, т. е. обозного батальона Николай Семенович Борщов; майору ставили в вину «слабое командование» батальоном, вследствие которого было упущено «зимнее время, удобное для устройства батальона и приведение лошадей в хорошее тело» [РГВИА. Ф. 16231. Оп 1. Д. 699. Л. 1]. Муравьеву и членам суда, асессорам, предстояло и провести следствие, и вынести приговор по делу майора.

Борщов принял должность командира батальона в декабре 1822 г. и командовал им 17 месяцев. Прежний командир, майор Гавриленко, запустил службу: при нем батальон пришел в жалкое состояние, фуры – подводы, на которых везли полковые обозы, разваливались, лошади были старыми и неспособными к долгим переходам. Согласно материалам дела, Борщов пытался поправить положение: стал менять лошадей, закупил лес на постройку новых фур. Однако обстоятельства мешали ему довести начатое до конца: 7 из 17 месяцев своего командования он – вместе с подчиненными – провел в лагере под Бобруйском, пожар уничтожил часть леса для фур, провиантский департамент не отпустил вовремя деньги на закупку фуража для лошадей. Проблемы, с которыми столкнулся Борщов, были близки и понятны российским офицерам – и не только тем, которые служили по фурштатской части.

Но майор поссорился со своим непосредственным начальником, командиром фурштатской бригады подполковником Кочетовым. Кочетов рапортовал начальству о плохом состоянии батальона, в августе 1823 г., через 8 месяцев после назначения Борщова, писал генералу Роту, что майор «весьма еще мало имеет познаний по своей обязанности и по способностям своим затрудняется быть командиром баталиона, ибо в продолжении почти года командования его ни в чем не может показать деятельности по службе» [РГВИА. Ф. 16231. Оп 1. Д. 699. Л. 23 об]. Основываясь на донесениях Кочетова, начальники всех рангов, вплоть до главнокомандующего Сакена, выражали «неудовольствие» состоянием команды Борщова.

В январе 1824 г. Кочетов в очередной раз осматривал батальон и – в очередной раз – составлял подробный список обнаруженных недостатков. Кроме уже традиционных обнаружилось новое: недостача в деньгах. Кочетов рапортовал о пропаже начальству, и главнокомандующий Сакен распорядился отстранить майора от командования батальоном и отдать под суд. Новый командир, капитан Бутовский, принимая батальон в присутствии Кочетова, подтвердил все претензии начальника, о чем Борщову была выдана «квитанция».

По распоряжению главнокомандующего Остен-Сакена судить Борщова должны были офицеры-черниговцы во главе с подполковником Муравьевым-Апостолом. Комиссия военного суда приступила к работе в мае 1824 г.; армейское начальство требовало, чтобы следствие «как наипоспешнейше производилось… законным порядком» [РГВИА. Ф. 16231. Оп 1. Д. 699. Л. 1, 43–43об.].

Майор Владимир Раевский считал армейское судопроизводство несправедливым и всецело зависящим от воли начальства: «“Смеешь ли ты быть прав, когда генерал отдал тебя под суд?” – говорил Томского пехотного полка капитан Готовцов, презус суда, дивизионному писарю, который совершенно оправдался по делу. “Изорвать эти вопросы! Дать ему такие, по которым бы он непременно был виноват, я не хочу за него отвечать перед генералом”». Другое судебно-следственное дело, связанное с незаконным телесным наказанием солдата, «производил писарь и, кончивши, отнес его для подписи на квартиру г[оспод] членов»; при этом «ни один член ни разу не был в комиссии» [Раевский 2001, с. 285–286].

Случай Борщова оказался нетипичным для армейской судебно-следственной практики. «Наипоспешнейшего» расследования не получилось: дело тянулось почти полтора года. Презус подошел к своим обязанностям обстоятельно, и обстоятельно собирал доказательства. Были допрошены все, кто имел хоть какоето касательство к этой истории, под присягой давали показания даже мастеровые, делавшие нужные для обоза вещи. Этим делом Сергей Муравьев-Апостол занимался лично: например, в феврале 1825 г. он сообщал командиру полтавцев Тизенгаузену, что не может приехать повидаться с ним и виною тому – следствие над Борщовым [Тизенгаузен 1954, с. 246]. Сам Борщов все это время жил в Василькове и регулярно являлся на допросы. Материалы дела составили около двух тысяч страниц.

Сразу же выяснилось, что, принимая батальон, Борщов пожалел предшественника и не потребовал от Гавриленко должных им батальону денег. Борщов заключил с Гавриленко «письменное условие», что «на неисправности, в батальоне оказавшиеся», прежний командир к концу февраля 1823 г. заплатит 4900 руб. Однако Гавриленко оказался мошенником: к 1824 г. он и сам был под следствием; его обвиняли «в продаже не принадлежавшего ему крестьянина с семьей».

Долг Гавриленко не отдал: утверждал, что ждет денег от родных, но «отзывы, им неоднократно деланные с назначением сроков на уплату той суммы из ожидаемых им будто бы от родственников денег, оказались совершенно ложными» [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 544. Л. 8, 12]. Для приведения батальона в исправность Борщов стал тратить собственные деньги.

Претензии к Борщову состояли, в частности, в непригодности сделанных при нем фур. Капитан Бутовский утверждал, что он, приняв батальон, был вынужден переделывать и фуры, и другую батальонную утварь. Пытаясь проверить эти утверждения, следователи ездили в Фастов, штаб-квартиру батальона, чтобы на месте осмотреть фурштатское хозяйство.

Они рассматривали фуры, сделанные при Борщове, тщательно описывали их. Было определено, в частности, что дерево, из которого делались повозки, – добротное, только «сучьев выпало у одной фуры сбоку, а у другой в передке по одному, во всех же 14‐ти фурах 10 сучков, кроме того… вделок разной величины 13, да поточено в некоторых местах червем, называемым шашелем, наподобие надколотых швейною иглою».

По утверждению капитана Бутовского, фуры Борщова оказались «на службу негодные, потому что сделаны из сырого дерева, между коим, якобы, много рухлого». Однако было найдено, что «фуры построены если не из совершенно сухого, то, вероятно, из мало недосушенного дерева».

Капитан Бутовский упрекал предшественника в том, что ему пришлось менять «брусочки» на дне повозок, поскольку те, которыми крепилось дно при Борщове, сгнили. В доказательство своих слов он предъявил следователям короб одной из повозок, в котором, по его словам, пришлось заменить четыре «брусочка». По требованию следователей «короб с земли был поднимаем и доказано, что поясненные с них четыре брусочка… только лишь вновь обструганы, а в прочем те же самые, какие были». Комиссия предположила, что, рассказывая о собственной переделке подготовленных при Борщове фур, Бутовский лгал: он просто приказал заново обстругать то, что давно уже было готово – чтобы придать старым добротным вещам новый вид [РГВИА. Ф. 16231. Оп 1. Д. 699. Л. 1015–1017].

В ноябре 1824 г. следователи побывали в батальонном цейхгаузе, где потребовали от Бутовского вынести все хранившиеся там вещи, желая «каждую вещь пересмотреть поодиночке». Подробно описав состояние пеньковых подпруг, вожжей, постромков для лошадей, выяснив, что они вполне пригодны для службы, комиссия просила представить «все забракованные и непеределанные вещи». Капитан обещал «собрать их непременно через день», однако сделать этого не сумел. Следователи пришли к выводу, что «неисправностей и недостатков по баталиону, какие написаны в выданной майору Борщову квитанции, не имелось» [РГВИА. Ф. 16231. Оп 1. Д. 699. Л. 1017–1019].

Подполковник Кочетов обвинял майора и в том, что за 10 месяцев 1823 г. в батальоне – при попустительстве командира – «пала 31 лошадь». Произошло это, по мнению Кочетова, от того, что лошади «поздно поставлены были на сухой фураж», а Борщов не организовал «должного за ними присмотра». Однако следствие выяснило, что «причиною позднего постановления лошадей на сухой фураж была невысылка в свое время от провиантского ведомства фуражной суммы», а кроме того, «сверх натуральной лошадям смерти во время нахождения баталиона при крепости Бобруйске был оным падеж, так что без явной болезни лошади издыхали». «Присмотр же за лошадьми, по показанию нижних чинов и офицеров, был надлежащий и совершенно такой, как и ныне», – констатировало следствие.

Обвинители Борщова настаивали, что 38 батальонных лошадей оказались «вовсе неспособными к службе», были забракованы. Следователи и с этим не согласились. Они утверждали, что «подполковник Кочетов… браковал лошадей таких, которые были способны на службу», а «после забраковки» эти лошади участвовали даже в «высочайшем смотре» [РГВИА. Ф. 16231. Оп 1. Д. 699. Л. 1019–1020 об].

Следствие оказалось весьма трудным для самих следователей: далеко не все они были готовы ради поисков справедливости полтора года переворачивать фуры, описывать состояние «брусочков», считать сучки в досках, выяснять, какие именно черви подточили обозные повозки и отчего в 1823 г. случился падеж лошадей. Так, отказался от участия в следственных действиях командир 1‐й гренадерской роты Черниговского полка капитан Петр Козлов. Он подал Гебелю рапорт о невозможности работать в комиссии «по случаю одержимой его болезни» [РГВИА. Ф. 16231. Оп 1. Д. 699. Л. 78].

За время следствия асессоры суда сменились несколько раз. Самым стойким, кроме Сергея Муравьева-Апостола, оказался Иван Сухинов, участвовавший в следственных действиях с начала и до самого конца. Кроме Муравьева-Апостола и Сухинова Борщова в итоге судили еще пятеро офицеров-черниговцев: прапорщик Мозалевский, поручик Рыбаковский, поручик Щепилло, штабс-капитан Глушков и капитан Фурман. Из них только Глушков не имел впоследствии отношения ни к восстанию, ни к тайному обществу. Когда началось восстание, Глушков был в отпуске и собирался в отставку, однако вся его 2‐я гренадерская рота присоединилась к восставшим.

Формально Борщов был виноват: в его обязанности входило потребовать от предшественника полных расчетов при сдаче батальона. Он же не потребовал «ни экономической, ни ротной суммы, ниже никаких материалов» [РГВИА. Ф. 16231. Оп 1. Д. 699. Л. 1067об.]. Но в деяниях майора не было «умысла», напротив того, он, пожалев Гавриленко, поступил гуманно.

Игнорировав волю начальства, справедливо уверенного в виновности Борщова, Муравьев-Апостол решил его судьбу исходя из принципов «снисходительности, милости и любви». 28 июля 1825 г., в Василькове, в штаб-квартире Черниговского полка, майору был объявлен приговор: «Военный суд… не найдя причин, по коим бы можно было обвинить майора Борщова в слабом командовании батальоном, в упущении времени к устройству оного и приведении лошадей в худшее тело, а также и в прочих обстоятельствах… приговорил его, Борщова, оставить от всякого взыскания свободным». Относительно же финансовых претензий к Борщову суд постановил: «Все оные претензии как бездоказательные оставить без удовлетворения» [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 699. Л. 1023–1024].

При этом было особо отмечено, что Борщова оклеветали. Бутовскому, умершему в ходе следствия, предъявить претензии было невозможно. Однако комиссия высказалась относительно подполковника Кочетова: в приговоре «не умалчивалось» «и о том, что подполковник Кочетов в донесениях своих» о командире фурштатского батальона «писал лишнее» [РГВИА. Ф. 16231. Оп 1. Д. 699. Л. 1023].

Комиссия военного суда была низшей судебной инстанцией: ее приговор должен был утверждаться Полевым аудиториатом 1‐й армии, а затем конфирмироваться главнокомандующим. Но, согласно закону, в случае оправдания подсудимого и согласия Полевого аудиториата с таким приговором вмешательство главнокомандующего исключалось [Образование военного суда 1812, c. 59]. Оправдательный приговор давал Борщову шанс сохранить честное имя, а главнокомандующему Сакену, настаивавшему на виновности майора, – сохранить лицо.

Полевой аудиториат не спешил оспаривать мнение комиссии: две тысячи листов оспорить было сложно. Кроме того, если бы презус настаивал на невиновности майора, тем, кто отменил бы оправдательный приговор, было бы сложно доказать, что они не покрывают клеветника Кочетова, растратчика Гавриленко и лжеца Бутовского. Не случись восстания Черниговского полка, Борщов был бы, скорее всего, действительно оправдан. Через полгода, узнав о том, что бывший презус возглавил восстание, майор, «придя от того в задумчивость, начал плакать» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 160].

Решение комиссии военного суда по делу Борщова в итоге оспорил генерал Рот.

25 июля 1826 г., спустя 12 дней после казни Сергея МуравьеваАпостола, Рот подал рапорт Сакену. В рапорте корпусный командир заявил, что оправдание Борщова произошло «единственно от присутствия в то время презусом бывшего в Черниговском пехотном полку злоумышленника Муравьев-Апостола с приверженными ему членами». Рот полагал: Борщову следует «вменить… в наказание нахождение под судом», внести штраф в его формулярный список и – «по неимению им нужных способностей к продолжению служений по фурштату и старости лет» – «пере-весть его во внутреннюю стражу» [РГВИА. Ф. 16231. Оп 1. Д. 699. Л. 1046–1046об.].

Полевой аудиториат согласился с мнением Рота. Однако решение он принял в феврале 1828 г. – и в отношении Борщова применили манифест Николая I от 22 августа 1826 г. В манифесте, подписанном в связи с коронацией, император объявлял прощение всем подданным, находившимся под судом, но не замешанным в тяжелых уголовных или государственных преступлениях. Пожилой майор был переведен во внутреннюю стражу, но нахождение под судом ему «в наказание» не вменили. Послужной список его остался чистым [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 699. Л. 1071–1073, 1051].

В ходе следствия над Борщовым выяснилось: подполковник, добиваясь справедливости, был внимательным, требовательным, не жалевшим ни себя, ни других. На примере суда над майором офицеры-черниговцы увидели, что командир 2‐го батальона не такой, как большинство из них. Рядом с Сергеем МуравьевымАпостолом находиться было трудно и морально, и физически. Однако бесстрашие Муравьева не могло не импонировать подчиненным. Черниговский штабс-капитан Вениамин Соловьев отметил впоследствии в мемуарах, что подполковник был «душой Черниговского полка» [Соловьев 2008, с. 20].

По мнению Руликовского, до начала января 1826 г. не знакомого с Муравьевым лично [ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 245 Л. 53], но слышавшего рассказы о нем, именно подполковник «сделался действительно той особой, которая оживляла дух воинской чести, свойственный всему полку». Этот «дух воинской чести» восприняли младшие офицеры, которые тоже стали руководить «своими подчиненными путем чести» [Руликовский 2008, с. 430, 429].

На «путь чести» встал, в частности, поручик Кузьмин, бивший солдат и тем самым едва не спровоцировавший дуэль с Матвеем Муравьевым-Апостолом. «В 1824 году, – вспоминал Матвей, – я опять приехал навестить брата и застал у него Кузьмина, который бросился ко мне в объятия, благодаря меня за то, что я его образумил, выставивши пред ним всю гнусность телесного наказания. Брат мне рассказал, что Кузьмина нельзя узнать, что он вступил в солдатскую артель своей роты и что живет с нею, как в родной семье» [Муравьев-Апостол 1922, с. 55].

Вероятно, история с Матвеем заставила поручика задуматься. Но несложно предположить, что главную роль в его перерождении сыграла не мораль, прочитанная старшим братом батальонного командира; эту роль сыграл личный пример Сергея МуравьеваАпостола. Впоследствии, после подавления восстания черниговцев, армейское начальство с удивлением отметит, что «мгновенная решимость нескольких офицеров восстать против власти государя императора» возникла «по одному слову подполковника Муравьева-Апостола» [Восстание Черниговского полка 1929, с. 76].

Слава о подполковнике быстро вышла за пределы полка и тайного общества. Тот же Соловьев заявлял на следствии, что Сергей Муравьев-Апостол пользовался «всеобщим уважением» и среди офицеров 3‐го пехотного корпуса [Восстание Черниговского полка 1929, с. 138].

Обитавшие же вокруг Василькова помещики, общаясь с подполковником, отзывались «с необыкновенными похвалами со стороны его способности, ума и ласковых приемов» [Бунт Черниговского полка 1871, c.283].