В декабре 1824 – начале 1825 г. в Южном обществе произошло еще одно событие, больно ударившее по всей тайной организации и во многом предопределившее будущую неудачу заговорщиков.
Бестужев-Рюмин написал письмо члену Польского патриотического общества Анастасию Гродецкому, с которым он вел переговоры. Заметив охлаждение своего визави и к общему делу, и к собственной персоне, Бестужев в письме напоминал полякам об их обязательствах перед русскими и просил немедленно «истребить» наместника русского царя в Польше, цесаревича Константина Павловича. Русский заговорщик доказывал полякам, «что нельзя совершить переворота без помощи армии и что пока цесаревич будет жив, польское общество не может полагаться на своих войск, которые преданы цесаревичу» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 39; Муравьев-Апостол 1950, с. 253]. Послание было весьма опасным и – в случае обнаружения правительством – грозило и Бестужеву, и Гродецкому, и тому, кто согласился бы его передать, по меньшей мере тюрьмой.
Письмо это не было следствием мгновенного «цареубийственного» порыва: такого рода разговоры велись в Южном обществе постоянно. Пестель не вполне доверял полякам. Он полагал, что они могут воспользоваться слабостью русских «во время переворота» и возвести на престол цесаревича, «дабы он из благодарности возвратил им независимость». Именно Пестель был автором идеи «немедленного истребления цесаревича» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 111].
«В первых числах декабря 1824 года» в Васильков, квартиру Сергея Муравьева-Апостола, где был в тот момент и БестужевРюмин, проездом из Петербурга в Киев заехал генерал Сергей Волконский. Генерал был настроен вполне дружелюбно: в частности, рассказывал Бестужеву о собственном столичном разговоре с Мартыновым и об участии в судьбе подпоручика со стороны жены Мартынова, Марии Степановны [Волконский 1953, с. 169; Бестужев-Рюмин 1938, с. 82]. От Бестужева-Рюмина Волконский получил послание для Гродецкого, который тоже должен был приехать в Киев. Содержание письма Волконский знал: перед запечатыванием оно было ему прочтено.
Дальнейшие приключения письма члены Южного общества на следствии описывали по-разному. Волконский убеждал следователей: письмо показалось ему «невозможным к отдаче как по правилам, данным Бестужеву, ни в какие письменные сношении не входить, так и по уверениям, которые он делал и которые не вправе был делать». «Сие письмо было мною взято, но с тем, чтобы его не вручать», «несколько времени после сего Василий Давыдов приехал в Киев, я сказал ему как о смысле письма, так и о моем решении, и чрез него по случаю его отъезда написал записку к Бестужеву, что я письмо не отдал и, как помнится, посылаю оное на суд Пестелю», – утверждал Волконский [Волконский 1953, с. 132].
Письмо действительно оказалось в руках Пестеля. «Князь Волконской, прочитав сию бумагу и посоветовавшись с Васильем Давыдовым, наместо того, чтобы отдать сию бумагу Гродецкому, представил оную Директории Южного края. Директория истребила сию бумагу, прекратила сношения Бестужева с поляками и передала таковые мне и князю Волконскому», – показывал руководитель тайного общества [Пестель 1927, с. 116].
Однако судьбу послания Бестужев-Рюмин видел по-другому. «Письмо сие отдал я для доставления в Киев к[нязю] Волконскому… В последствии времени письмо сие Волконский мне возвратил, говоря, что Давыдов не позволил ему взойти с обществом в письменное сношение», «письмо я дал Волконскому запечатанное; он так же мне его и возвратил», – показывал он [Бестужев-Рюмин 1950, с. 39, 65]. По словам Сергея Муравьева-Апостола, «мнение» Бестужева, «возвращенное кн[язем] Волконским», было оставлено «без всякого внимания самим Бестужевым» и вместе с другими бумагами лежало в его, Сергея Муравьева, собственном портфеле [Муравьев-Апостол 1927, с 370–371].
Письмо вынималось из портфеля по крайней мере дважды. В конце ноября Сергей Муравьев-Апостол читал его заехавшему в Васильков штабс-капитану Александру Корниловичу. Сергей вручил Корниловичу копию этой бумаги, переписанную Матвеем; штабс-капитан отвез ее в столицу и передал князю Трубецкому. Копия была прочитана Трубецким и им же сожжена [Бестужев-Рюмин 1950, с. 145, Корнилович 1969, с. 329, 331; Муравьев-Апостол 1950, с. 263].
Месяц спустя, 25 декабря, в Житомире, когда Сергей МуравьевАпостол, уже решившийся на восстание, отчаянно пытался найти союзников, способных немедленно вывести войска ему в помощь, он дал прочесть оригинал письма графу Петру Мошинскому, участнику польского заговора. Письмо было прочтено «с тем, чтобы вовлечь поляков в такой поступок, после коего им оставалось бы только возмутиться». Муравьев просил передать послание в Директорию польского общества. Однако Мошинский письма не взял, сказав, «что он никак не смеет принять писанного мнения, ибо это против законов их общества». Два дня спустя подполковник лично бросил в огонь злополучную бумагу [МуравьевАпостол 1927, с. 370–371].
В истории с письмом интересна даже не этическая сторона дела: ничего не мешало Волконскому хотя бы попытаться отговорить Бестужева от опасной затеи. Конечно, запретить какие‐либо действия по тайному обществу Волконский ему не мог: у обоих был равный статус председателей управ, и, согласно принятым в Южном обществе правилам, в случае споров вопрос должны были решать Пестель или Юшневский [Волконский 1953, с. 132]. К Волконскому Бестужев-Рюмин относился с иронией, считал его «добрым, но глупым» человеком [Модзалевский 1926а, с. 208]. Однако вряд ли подпоручик рискнул бы не послушаться здравого совета опытного генерала. Кроме того, генерал мог просто отказаться передавать послание.
Интереснее другое: Пестель был уверен, что бумага, представленная «Директории Южного края», «истреблена» в Киеве, хотя на самом деле письмо вернулось к автору. Если же пытаться восстановить хронологию событий, то можно предположить, что Волконский поначалу был вполне согласен и с содержанием письма, и с формой его передачи. Но, согласившись стать курьером, князь еще не знал, что Бестужев-Рюмин передумал брать в жены Екатерину Бороздину.
Однако в январе 1825 г., когда в Киев приехал Пестель, Давыдов с Волконским явно уже получили информацию, что Бестужев не станет жениться. Кроме того, там же, в Киеве, 11 января Волконский обвенчался с Марией Раевской, и на этой свадьбе Пестель был шафером. Естественно, генерал пополнил собою семейный клан Давыдовых-Раевских, негодующих на Бестужева. Князь показывал, что «на слова начальников Васильковской управы с некоторого времени перестал иметь веру» [Волконский 1953, с. 118].
Письмо к Гродецкому явно было вскрыто, с него была снята копия для Пестеля, впоследствии и «уничтоженная». После чего письмо вновь запечатали – и отправили назад, автору. О том, что в его руках оказалась копия, Пестель вряд ли знал: зная это, он, конечно, настоял бы на уничтожении и оригинала. Передавая копию, Давыдов и Волконский, вероятно, надеялись, что Пестель порвет связи с Бестужевым-Рюминым. Все это немало способствовало усилению вражды васильковских руководителей «с друзьями… Давыдова (по делам, чуждым обществу)» [Поджио 1954, с. 52].
В феврале 1825 г. Пестель и Юшневский приехали в Васильков. Беседа с руководителями тайной организации шла, судя по показанию Бестужева-Рюмина, о «возможности предпри[н]ять действия в лагере того года (1825)» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 112]. При этом обсуждались и переговоры с поляками, и вряд ли Пестель не поднял вопроса о злополучном письме. По крайней мере, на следствии подпоручик показывал, что руководитель Южного общества – «человек нрава вспыльчивого» и «не всегда размерял свои слова» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 119]. В любом случае права вести от имени Южного общества переговоры с поляками васильковские заговорщики лишились: «От нас сношения были отняты – и Пестель взял их на себя», – показывал Бестужев [Бестужев-Рюмин 1950, с. 87]. Это был тяжелый удар по самолюбию бывшего жениха Екатерины Бороздиной.
Когда же в конце декабря 1825 г. Сергей Муравьев-Апостол поднял восстание Черниговского полка и в этом восстании принял участие Бестужев-Рюмин, то к Волконскому, командовавшему в тот момент пехотной дивизией, друзья даже не попытались обратиться за помощью. Ненависть к ним Волконского не уменьшилась даже и после того, как он узнал о трагическом разгроме мятежных черниговцев и аресте обоих друзей на поле боя. На следствии генерал настаивал, что Муравьев и Бестужев были убежденными сторонниками убийства не только императора, но и всей его семьи, и что именно Сергей Муравьев-Апостол был инициатором обсуждения этой идеи.
Это был, конечно, откровенный оговор: идея уничтожения «фамилии» принадлежала Пестелю, ее поддерживали сам Волконский и Василий Давыдов, а Муравьев и Бестужев всегда выступали против. Даже Давыдов не мог «припомнить», «чтобы Сергей Муравьев соглашался на преступное мнение прочих об императорской фамилии». Однако князь продолжал настаивать на своем на очных ставках с Давыдовым и МуравьевымАпостолом [Волконский 1953, с. 117, 156, 163–164; МуравьевАпостол 1927, c. 362–364].