Отказ Бестужева от женитьбы привел к тяжелым последствиям и для него самого, и для всего заговора декабристов. История была весьма скандальна, она вполне могла привести к дуэли. В сентябре 1825 г. даже не столь категоричная ситуация стала причиной знаменитой петербургской дуэли двух гвардейских офицеров: Владимира Новосильцева и Константина Чернова. Новосильцев сделал предложение сестре Чернова, получил ее согласие, но этому браку воспротивилась мать жениха. Новосильцев просил отсрочить свадьбу, пытаясь уговорить мать, но вместо отсрочки получил вызов. Дуэль кончилась смертельным исходом для обоих участников.

Применительно к истории сватовства Бестужева-Рюмина дуэльный исход тоже был вполне возможен. Более того, ставропольский журналист Виктор Кравченко, ссылаясь на материалы семейного архива Лихаревых, утверждает, что дуэль состоялась, а противником незадачливого жениха был влюбленный в Екатерину Лихарев: «…Дуэль была назначена на 8 ноября 1824 года. Стрелялись члены Южного тайного общества подпоручики Михаил Бестужев-Рюмин и Владимир Лихарев “из любви к красавице брюнетке”.

В 1823 году пятнадцатилетняя Катенька, дочь сенатора генерала Андрея Бороздина, впервые появилась на балу в Киеве, сразу покорив сердца и вскружив головы молодым офицерам. Красавица ответила взаимностью Бестужеву-Рюмину. Он посещал имение Бороздиных и спустя год предложил Екатерине руку и сердце. Однако родители подпоручика не дали благословения. Исполнив волю отца и отказавшись от женитьбы, БестужевРюмин тем самым скомпрометировал девушку…

Итак, 8 ноября дуэлянты, секунданты и штабной лекарь в колясках выехали за город. Лихарев стрелял первым, и его пуля сорвала левый эполет с плеча противника. Ответная пуля пробила тонкое офицерское сукно и застряла в мягкой ткани правого бедра» [Кравченко 2015].

Из изложенной Кравченко дуэльной истории достоверно можно подтвердить только один факт: Владимир Лихарев действительно был ранен. Согласно приметам государственного преступника, описанным перед отправлением Лихарева на каторгу, «на правом боку ниже ребер» был виден «от раны шрам и пуля внутри» [Декабристы 1988, с. 103].

Но когда и при каких обстоятельствах Лихарев получил рану – неизвестно. Сложно подтвердить документально и сорванный пистолетным выстрелом «левый эполет». Но 8 ноября 1824 г. дуэль состояться никак не могла. В этот момент Бестужев-Рюмин был еще полон надежд на счастливый исход сватовства: он в очередной раз собирался в Каменку, а восемь дней спустя написал Мартынову первое из дошедших до нас писем.

Однако можно утверждать точно, что история со сватовством привела едва ли не к катастрофе в тайном обществе: для Василия Давыдова Бестужев-Рюмин стал врагом. Ненависть к скомпрометировавшему девушку легкомысленному обер-офицеру вспыхнула и в сердцах других заговорщиков, связанных с Давыдовым родственными и дружескими узами. Естественно, БестужевРюмин не мог больше посещать не только Телепин и Каменку, но и дом генерала Раевского. Мартынову Бестужев поведал, что, «к счастью», возле него «находится друг», который разделяет его печали [Бестужев-Рюмин 1938, с. 82]. Рядом с ним остался Сергей Муравьев-Апостол, добровольно подвергшийся остракизму со стороны товарищей-конспираторов. Соответственно, и с Муравьевым Давыдов общаться перестал.

«Известно всем, что мы с ним (Сергеем Муравьевым. – О. К.) разошлись неприятно, по особенным обстоятельствам», – показывал Давыдов [Давыдов 1953, с. 225]. «Я же более году не имел никаких сношений с Давыдовым», – подтверждал его слова Муравьев [Муравьев-Апостол 1927, с. 284]. Иосиф Поджио, женившийся на Марии Бороздиной, показывал, что «Муравьев и Бестужев перестали уже ездить к Давыдову, ибо сделался у нас большой разрыв» [Поджио 1969, с. 169–170].

Отношения Сергея Муравьева-Апостола с генералом Михаилом Орловым, женатым на дочери Раевского Екатерине, были в начале 1820‐х годов вполне дружескими: подполковник рассказывал отцу, что Орлов был любезен с ним «как нельзя более», передавал ему новости о восставших греках и, как и все семейство Раевских, «оказал» «всевозможные знаки дружеского расположения» [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 87].

Однако на следствии 1826 г. Орлов писал о Бестужеве-Рюмине, что тот «с самого начала так много наделал вздору и непристойностей, что его к себе никто не принимал». Дружбу же Бестужева с Муравьевым он характеризовал двусмысленно и несправедливо:

«Около Киева жили Сергей Муравьев и Бестужев, странная чета, которая целый год друг друга хвалила наедине» [Орлов 2001, с. 171, 172–173].

Как уже говорилось выше, от Александра Раевского пошли светские слухи о том, что, возглавив в декабре 1825 г. восстание Черниговского полка, Сергей Муравьев-Апостол «последовал за дураком». «Дураком» в данном случает традиционно представал Бестужев – при том, что сам Муравьев характеризовался как «человек чести». Рассказ этот воспроизвел в дневнике англичанин Роберт Ли, который не просто был знаком с Раевским, но и часто встречался с ним в то время [Lee 1854, р. 100; Оксман 1929, с. ХХІ].

Ясно, что в январе 1825 г. пришла к завершению и дружба Сергея Муравьева с «демоном».

История же общения семейства Бороздиных с деятелями тайных обществ закончилась плохо. Родной дядя сестер, генераладъютант Николай Бороздин, был членом Верховного уголовного суда по делу декабристов. Его подпись стоит, в частности, под приговором суда, определившим Бестужеву «смертную казнь четвертованием» (замененную впоследствии повешением). Василий Давыдов и Сергей Волконский приговаривались к вечной каторге, Иосиф Поджио – к каторге на 15 лет, а Владимир Лихарев – на 4 года [119‐й («решительный») протокол 1980, с. 202, 205, 206, 209, 210, 223].

Впрочем, почти всем приговоренным в 1826 г. к каторжным работам повелением императора Николая I сроки были уменьшены.

Дочери же Андрея Бороздина, оказавшиеся женами государственных преступников, поначалу хотели – подобно кузине Марии Волконской – последовать за мужьями в Сибирь. Но ситуация Марии Поджио не была похожа на ситуацию Волконской. Бороздин использовал придворные связи для того, чтобы – вместо каторги – Иосифа Поджио отправили в Шлиссельбургскую крепость. При этом жена государственного преступника не знала, где он находится. Преступнику была разрешена переписка с семьей, но сообщать о месте заключения строго воспрещалось. Много лет искавшая его, писавшая письма во все возможные инстанции, называвшая себя «вдовой при живом муже» Мария Поджио наконец сдалась – и развелась с ним [Семевский 1907в, с. 20–24].

Развелась с мужем и Екатерина Лихарева, первоначально хотевшая ехать в Сибирь вместе с Натальей Фонвизиной, женой декабриста Михаила Фонвизина [Штрайх 1923, с. 126, 128–131]. Какие аргументы на этот раз нашел отец – неясно.

Иосиф Поджио скончался в 1848 г. в Иркутске, в доме Волконского, а Лихарев за 8 лет до этого погиб на Кавказе, где служил рядовым. Декабрист Николай Лорер, тоже служивший рядовым в Кавказской армии и знавший Лихарева, писал в мемуарах: «После него остались некоторые бумаги на разных языках и портрет красивой женщины превосходной работы… Я узнал портрет жены его» [Лорер 1984, с. 266].