Декабристские тайные общества часто описываются в историографии как некие секты ненавидевших власть заговорщиков, которых – кроме цареубийства и революционного переустройства мира – больше ничего не интересовало. Конечно же, это не так. Декабристы были молоды, они служили, любили, дрались на дуэлях, женились – и события их личных биографий вплетались в историю российского заговора 1820‐х годов.
В 1820‐м году тяжелую личную драму пережил Павел Пестель: он влюбился в Изабеллу Валевскую, падчерицу графа Витта – и его соперником оказался Никита Муравьев. Родители Пестеля готовы были согласиться с выбором сына, хотя и к самой идее женитьбы, и к возможной невесте, и к ее родственникам относились скептически. Брак в итоге не состоялся [Из бумаг 2012, с. 209–214, 218; Соколова 2019].
Любовь была и в жизни Сергея Муравьева-Апостола: свидетельство тому – двое детей, которых он усыновил. «Часто в ту пору дворяне усыновляли своих внебрачных детей. Скорее всего, так было и здесь (если б это были дети какого‐нибудь приятеля, солдата, их постарались бы обеспечить, но не усыновлять). Можно лишь предполагать, что связь была долгой (двое детей); что мать этих сирот сблизилась с Муравьевым на Украине», – рассуждал Н. Я. Эйдельман [Эйдельман 1975, с. 164–165].
Любовную драму переживал – накануне крушения заговора – Матвей Муравьев-Апостол (см. об этом ниже).
Михаил Бестужев-Рюмин вовсе не был исключением: «злая девчонка-любовь» [Эйдельман 1975, с. 159] [10] настигла его в 1824 г.
Его любовная история отличалась от других такого же рода тяжелыми последствиями, которые она имела для южного заговора.
Портрета Бестужева – за исключением сделанной во время следствия небрежной карандашной зарисовки – не сохранилось. Но судя по тому, что он начал службу в кавалергардах – полку эталонных красавцев, а в Семеновском полку был знаменосцем, Бестужев не был лишен мужской красоты и физической силы.
Его возлюбленной была Екатерина Бороздина, мечтательная девушка, которая, по свидетельству знавших ее людей, «расходилась в самой выспренной чувствительности, вздыхала и поднимала глаза к небу» [Андреевский 1913, с. 281]. Мать Екатерины, Софья Львовна, урожденная Давыдова – родная сестра Василия Давыдова. И она, и ее дети входили в мощный клан Давыдовых-Раевских: единоутробным братом Софьи был корпусный командир Николай Раевский. Родственные узы связывали клан с декабристами, и не только с Василием Давыдовым: генералы-заговорщики Михаил Орлов и Сергей Волконский женились на дочерях генерала Раевского.
Отец возлюбленной Бестужева, генерал-лейтенант Андрей Бороздин, был крупным чиновником: бывший таврический гражданский губернатор, к 1823 г. он стал уже сенатором. Кроме дочерей, Марии и Екатерины, в семье был сын Лев, впоследствии предводитель дворянства Чигиринского уезда Киевской губернии.
Изначально у Бестужева-Рюмина были неплохие шансы на удачный исход сватовства: любовь оказалась взаимной, а родственники девушки относились к нему по-дружески. Он был вхож и в дом генерала Раевского, и в дома Давыдовых и Бороздиных. Василий Давыдов и Сергей Волконский, знавшие молодого офицера по тайному обществу, уважали его. Родственнику, Савве Мартынову, Бестужев-Рюмин писал, что с Давыдовым он находится «в самых дружеских отношениях» [Модзалевский 1926а, с. 207]. Волконский, приехав в 1824 г. Петербург, привез Мартынову письмо от Сергея Муравьева-Апостола, наполненное похвалами молодому офицеру, и передал столичному родственнику «вести о Бестужеве». В Петербурге генерал собрался, в частности, «хлопотать» за Бестужева, прося предоставить ему отпуск «через своих родных» [Муравьев-Апостол 1938, с. 225; Модзалевский 1926а, с. 208–209].
Сложно сказать определенно, где и когда Бестужев-Рюмин познакомился с Екатериной Бороздиной. Возможно, это был киевский дом генерала Николая Раевского. Вполне возможно, что встреча могла состояться в другом киевском доме – доме, принадлежавшем Екатерине Давыдовой, урожденной Самойловой, матери Николая Раевского, Софьи Бороздиной и Василия Давыдова. Давыдов, наезжая в Киев, останавливался доме матери и предоставлял его для совещаний заговорщиков; именно в этом доме в начале 1823 г. происходило столь памятное для Бестужева-Рюмина совещание. Но Муравьев и Бестужев, по словам Давыдова, ездили в этот дом «часто по другим причинам, известным в семействе» [Давыдов 1953, с. 206].
Точно можно сказать, что молодые люди виделись в знаменитой Каменке – имении, которое, как и дом в Киеве, принадлежало матери Давыдова. 24 ноября в Каменке праздновались именины хозяйки, съезжалось множество гостей.
Бестужев впервые посетил Каменку в конце ноября 1823 г. К этому моменту 22‐летний заговорщик уже 10 месяцев возглавлял Васильковскую управу. Он уже становился таким, каким и вошел в историю заговора 1820‐х годов: пылким и результативным оратором, перед обаянием которого сложно было устоять. Приехал он не просто так, а на очередное совещание заговорщиков: 24 или 25 ноября Каменку посетил Пестель [Поджио 1969, с. 165].
Но и в день совещания, и в другие дни заговорщики общались, конечно, и с гостями дома, и с ближайшими родственниками именинницы. Состав гостей точно не известен, однако Софья Бороздина и ее дочери не могли игнорировать столь важное семейное торжество. Вполне возможно, что Бестужев-Рюмин встречался с Бороздиными и в январе 1824 г., в ходе контрактовой ярмарки: в киевском доме Давыдовых снова происходило совещание, и молодой сопредседатель Васильковской управы на нем присутствовал.
К весне 1824 г. Бестужев-Рюмин уже хорошо знал семейство Бороздиных: в апреле он приехал в местечко Телепин, имение Софьи Львовны – очевидно, приглашение он получил от нее самой или ее мужа. Это было именно личное приглашение: в Телепине не было совещаний, в этом имении никогда не бывал Пестель [Пестель 1927, с. 166]. Встреча с Екатериной была, таким образом, единственной целью посещения Телепина.
Из главных деятелей заговора здесь присутствовал лишь Василий Давыдов, заехавший в гости к сестре. Здесь же БестужевРюмин познакомился с отставным штабс-капитаном итальянцем Иосифом Поджио, чей отец переселился в конце XVIII в. в Россию и вступил в русскую службу. Поджио был влюблен в старшую дочь Бороздиных, Марию.
Бестужев уже знал младшего брата Иосифа, Александра Поджио. Младший Поджио, тогда штабс-капитан гвардейского Преображенского полка, был принят в тайное общество в Киеве в январе 1823 г. Приняли его совместно Василий Давыдов и Сергей Муравьев-Апостол. Александр Поджио был идейным декабристом, на следствии он показывал, что вступить в общество его побудило «убеждение… в необходимости участвовать в предприятии даровать свободу и права народу нашему» [Поджио 1954, с. 47–48, 50, 84].
В отличие от брата, Иосиф Поджио до апреля 1824 г. в обществе не состоял и не знал о его существовании. Иосиф был вдовцом: в 1820 г. его жена умерла, оставив четверых малолетних детей. Однако в Телепине и он стал заговорщиком: на следствии показывал, что Давыдов повел его «на верхний этаж дома в особенную комнату» и предложил «вступить в тайное общество». Отказаться от этого предложения он «побоялся» – «чтобы не навлечь на себя негодованье господина Давыдова» [Поджио 1969, с. 163].
День спустя Поджио попал в руки Бестужева-Рюмина, который, даже приехав к любимой девушке, не забыл о своей роли заговорщика-пропагандиста: Бестужев предложил отставному штабс-капитану участвовать в цареубийстве. На это предложение Поджио ответил согласием и даже пообещал, что сам возглавит отряд цареубийц [Поджио 1969, с. 175].
После ареста отставной штабс-капитан рассказал об этом эпизоде в письме к следователю Василию Левашову: утверждал, что согласился на цареубийство «в шутку», не позволил записать свою фамилию в соответствующий список и после этой встречи перестал общаться с Бестужевым [Поджио 1954, с. 55].
Отвлекаясь в данном случае от мотивов, по которым 32‐летний отставной штабс-капитан, вдовец, отец четверых детей принял предложение 23‐летнего прапорщика, от которого его семейная жизнь никак не зависела, следует отметить, что вряд ли ситуация была столь «шутливой». Приехав через несколько месяцев вместе с Давыдовым к Пестелю, Иосиф Поджио двусмысленно пообещал руководителю Южного общества, что в случае цареубийства будет «находиться там, где и другие» [Поджио 1954, с. 179].
Родители сестер Бороздиных редко приглашали молодых людей к себе: Иосиф Поджио на следствии заметил, что в Телепине ему удавалось бывать «весьма редко» [Поджио 1954, с. 163]. Соответственно, и Бестужев-Рюмин своим человеком в Телепине не был: судя по его показаниям, апрельский визит в дом к родителям Екатерины был единственным.
Зато в конце августа – начале сентября 1824 г. он вновь оказался в Каменке. Этот приезд не был связан с именинами хозяйки дома. Бестужев, уже произведенный в подпоручики, приехал один и конспиративных разговоров, по-видимому, на этот раз не вел [Муравьев-Апостол 1938, с. 225].
Следующая фиксируемая источниками дата в любовной истории Бестужева – 16 ноября 1824 г.; в этот день он написал первое из известных исследователям писем к Мартынову. «Я провел много времени за размышлениями о моих семейных делах, – писал Бестужев-Рюмин, – и о том, в каком положении буду я в свете в 23 года от роду, – без чина и с небольшим состоянием, а также о тех беспрестанно вновь возникающих заботах, которые мне приходилось видеть даже в таких союзах, в которых муж и жена наилучше подходят друг к другу; наконец, о тех неприятностях, которым я подвергну мою жену, заперев ее на неопределенное время в Ржищеве. Я сделал больше. – Я представил все это Catherine и ее дяде Василию Давыдову… Даю вам честное слово, что я ничего при этом не скрыл, даже не прикрыл. И вот, – ничто не пугает Catherine, и родители ее обещают достаточное приданое (так как я часто повторял, что я небогат) и перемену моей служебной карьеры, как только государь дарует нам (т. е. бывшим семеновцам – О. К.) прощение».
Бестужев-Рюмин, желая связать свою судьбу с Екатериной Бороздиной, надеялся на финансовую помощь: ждал, что предприимчивая и любящая младшего сына мать не откажется «приличным образом обставить» его «домашнее хозяйство» [Модзалевский 1926а, с. 207–208].
Из этого письма следует: к ноябрю и сама Екатерина Бороздина, и Василий Давыдов, и, естественно, родители Бороздиной знали о намерении Бестужева-Рюмина жениться. Следовательно, заговорщик уже предложил возлюбленной руку и сердце и рассказал о своих устремлениях ее родителям. На его предложение и сама девушка, и ее родители ответили, судя по письму, согласием. Речь пошла о приданом для Екатерины и об обустройстве быта будущих супругов. Девушку не пугал даже тот факт, что ее возлюбленный не мог подать в отставку. Она готова была «запереть» себя в Ржищеве и согласилась ждать – совместно с мужем – императорского «прощения».
Бестужеву оставалось только получить родительское благословение на брак и согласие отца и матери на «обустройство» хозяйства – и он просил Мартынова о помощи. «В настоящее время, дорогой кузен, дело состоит в том, чтобы получить согласие моих родителей, и в этом отношении я рассчитываю на своего прежнего благодетеля. Да, только вы один сможете заставить их понять, что необходимо для того, чтобы поставить их женатого сына приличным образом в свете, – и они не устоят против вашего красноречия», – убеждал он Мартынова [Модзалевский 1926а, с. 208].
Бестужев просил Мартынова не говорить напрямую с родителями, справедливо полагая, что ему стоит это сделать самому. Кузена он уговаривал написать для них письмо, которое – в собственный приезд в Москву – он собирался им передать.
Бестужев-Рюмин сообщил родственнику, что «к Екатеринину дню», т. е. к 24 ноября, снова собирается в Каменку, «к старейшей представительнице семьи» [Модзалевский 1926а, с. 209]. Очевидно, этот визит оказался последним: вскоре БестужевРюмин получил послание Мартынова с сообщением, что родители решительно отказались благословить брак сына.
Мартынов, еще до получения письма Бестужева знавший о его намерениях из не дошедшего до нас письма Сергея МуравьеваАпостола [Модзалевский 1926а, с. 216], все же сам поговорил с его родителями. Они, по его словам, «прямо возмутились». Особенно против женитьбы восставала мать, которая считала, что семейная жизнь не принесет сыну счастья. Родители отказались давать сыну больше денег на содержание и заявили Мартынову, что его женитьба «сведет их в могилу».
Житейски опытный Мартынов был согласен с ними. Он наставлял Бестужева-Рюмина: «В твоем положении ты можешь быть только несчастлив, женившись; молодая особа, которую сейчас ничто не пугает, обманывает самое себя относительно будущего так же, как и ты, и также раскается; однако, когда имеешь немного опыта, знаешь, что это общий язык всех молодых людей, которые желают пожениться. Пусть влюбленный скажет своей возлюбленной, что через два дня после брака он должен поселиться в глубине Сибири, – я вперед отвечу ему: будут счастливы последовать за ним в ссылку, любовь-де скрашивает пустыни – и все высокие слова, которым одна неопытность придает некоторое значение» [Модзалевский 1926а, с. 215–216].
Последний документ в этой истории – ответное письмо Бестужева-Рюмина Мартынову, датированное 6‐м января 1825 г. Бестужев возражает родственнику: он вовсе не требовал от родителей оплачивать его семейную жизнь. «Mademoiselle Бороздина имеет свое собственное состояние, которое ей принадлежит на законном основании; ее имение сдано в аренду и приносит ежегодно чистого дохода 20 000 руб. Если я желал, чтобы мои родители ассигновали мне сумму, достаточную для женатого человека, не имеющего склонности к безумным тратам, то это для того, чтобы не быть в денежной зависимости от жены с первого же дня после свадьбы», – писал он.
Бестужев-Рюмин был уверен: «причина образа действий» родителей заключалась «в их убеждении», что их сын «глупец, которого всякий может провести в собственных интересах». «Я не знаю, утешительно ли такое мнение о 24‐летнем сыне, но мне хочется верить, что оно несправедливо», – объяснял он кузену [БестужевРюмин 1938, с. 82].
На этом документальная часть истории несостоявшейся женитьбы Бестужева-Рюмина заканчивается. Свадьба не состоялась, а в августе 1825 г. в Телепине Екатерина Бороздина обвенчалась с подпоручиком квартирмейстерской части Владимиром Лихаревым [Декабристы 1988, с. 103]. Размышляя об этой свадьбе, Н. Я. Эйдельман предполагал, что за Лихарева Бороздина могла выйти «с горя» [Эйдельман 1975, с. 164].
В том же 1825 г. сестра Екатерины, Мария, стала женой Иосифа Поджио.
Из последнего письма Бестужева к Мартынову следует, что он, конечно, был расстроен отказом родителей. Но, по его словам, несмотря на телесные и душевные «страдания», у него было еще «много важных вещей», о которых он намеревался впоследствии рассказать кузену. Кроме того, он сообщил родственнику, что – несмотря на страдания – не собирается покончить с собой [Бестужев-Рюмин 1938, с. 81–83].
И из этого письма, и из последовавших вскоре событий можно сделать вывод: если бы Бестужев-Рюмин действительно хотел жениться, он бы это сделал. Совершенно не оглядывался на родительское запрещение, например, его родной старший брат Николай, женившийся – вопреки воле отца – на двоюродной тетке. Вряд ли можно поверить в то, что Михаил, не боявшийся «умышлять» на жизнь императора и готовить военную революцию, на самом деле не мог решиться на брак без согласия отца и матери.
19 июня 1826 г., когда следствие по делу о «злоумышленных тайных обществах» уже было закончено и работал Верховный уголовный суд, Бестужев-Рюмин вспомнил, что через несколько месяцев после памятной встречи в Телепине Иосиф Поджио, проезжая вместе с братом Александром через Васильков, остановился в доме у Сергея Муравьева-Апостола. «Я, – писал он следователю Александру Чернышеву, – зная, что он собирается жениться во второй раз, спросил его, остается ли он при своем намерении быть в числе заговорщиков». Поджио-старший ответил, что «дал свое согласие в момент возбуждения», однако теперь, когда в его жизни появляются новые обязанности, он отказывается от прежних намерений. «С этих пор [тайное] общество не считало Поджио в числе заговорщиков», – констатировал БестужевРюмин [Богданова 1926, с. 93–94].
Эта встреча не могла не повлиять на отношение БестужеваРюмина и к собственной возможной женитьбе. Брак поставил бы крест на бурной жизни, которую вел Бестужев, он был бы связан обязательствами перед женой, могли родиться дети. Ситуация вполне могла сложиться так, что и его самого тайное общество перестало бы считать в числе своих членов. А с руководящей ролью в заговоре расстаться бы пришлось почти наверняка.
Скорее всего, к моменту отказа родителей Бестужев уже и сам не хотел связывать себя узами брака. Вполне вероятно, он не столько расстроился, сколько вздохнул с облегчением, узнав о родительском недовольстве. Родные были правы: вряд ли бы он мог обрести счастье в тихой семейной жизни. Вскоре в тайном обществе начали происходить новые события, моральные страдания были быстро забыты – и Бестужев с головой окунулся в прежнюю конспиративную жизнь.