Религиозность Муравьева-Апостола – важнейшая часть его этической системы – издавна привлекала внимание и историков, и публицистов. «Мы можем утверждать, что он был религиозен в высшем значении этого слова. Он не удовлетворял идеалам обрядового христианства, но его мятежное возбуждение, его жажда революционным путем улучшить жизнь человечества носит на себе все признаки религиозного вдохновения», – утверждал П. Е. Щеголев [Щеголев 1908, с. 58].
Доступные на сегодняшний день источники, и прежде всего письма Муравьева-Апостола, до 1824 г. признаков «религиозного вдохновения» не фиксируют. Конечно, подполковник был религиозен – как и большинство его современников. Но даже вступление в Южное общество и подготовка реального переворота не превратили «русского Риего» в религиозного проповедника.
Он всегда хотел оказаться на Рождество в Хомутце и сожалел, что «в день счастия» часто не мог быть рядом с родными [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 185]. Когда же ему удавалось вырваться в отцовское имение, он вместе с родственниками исполнял христианские обряды.
На следствии, в 1826 г., отвечая на вопрос «какой веры и каждогодно ли бываете на исповеди и у святого причастия?», Сергей Муравьев-Апостол писал: «Веры я христианской, исповедания греческого, на исповеди и у Св. Причастия с прошлого 1821‐го года не бывал». При этом цифра «1821» была исправлена, первоначально в показании фигурировал 1823 год [Муравьев-Апостол 1927, с. 263–264]. Комментируя эту правку, Эйдельман утверждал, что «Сергей Иванович не мог точно вспомнить, сколько времени не был на исповеди и причастии» [Эйдельман 1975, с. 150].
Это неверно: 1823 год был временем, когда он причащался в Хомутце вместе с мачехой и братом Ипполитом; письмо, в котором он рассказывал об этом сестре Анне, датировано 10‐м февраля [Письма 1926, с. 130]. Зачеркнул же он этот год, вероятно, постольку, поскольку в Хомуец ездил по частным договоренностям, без официального разрешения начальства.
Скорее всего, в 1821 г., во время Великого поста, он исповедовался и причащался при полку – и эта дата была проверяема. Согласно приказам главнокомандующего Сакена, «исповедные… именные списки о воинских чинах», исполнивших христианский долг, полковые священники были обязаны «доставлять к обер-священнику армии» [РГВИА. Ф. 14414. Оп 10/291 (11а), св. 11 (224). Д. 68, ч. 1. Л. 51; Св. 12 (225). Д. 73. Ч. 1. Л. 40 и др.].
Но к середине 1820‐х годов ситуация стала меняться: религиозные вопросы все сильнее стали занимать воображение Сергея Муравьева-Апостола. К 1825 г. он уже был убежден, что «в случае восстания, в смутные времена переворота, самая твердейшая наша надежда и опора должна быть привязанность к вере», а «истинная свобода сделалась известною» лишь «со времени проповедания христианской веры» [Муравьев-Апостол 1927, с. 257].
Исследователи, характеризуя поздние религиозные взгляды Сергея Муравьева-Апостола, основывались прежде всего на «Православном Катехизисе», сочиненном Муравьевым совместно с Бестужевым-Рюминым и прочитанном 31 декабря 1825 г. в Василькове перед восставшим полком. Подробно об этом документе речь пойдет дальше, пока же следует отметить, что – несмотря на облаченное в религиозную форму пропагандистское содержание этого документа – в «Катехизисе» действительно можно увидеть отражение представлений Сергея МуравьеваАпостола о своей миссии в мире:
«Вопрос: Каким же образом ополчиться всем чистым сердцем?
Ответ: Взять оружие и следовать смело за глаголющим во имя Господне» [Муравьев-Апостол 1927, с. 254–255].
Еще один эпизод из жизни Сергея Муравьева-Апостола, на котором исследователи обычно строят рассуждения о его религиозности, – беседа с соратниками по заговору в августе 1825 г. Согласно показаниям Горбачевского, тогда подпоручика, обсуждался вопрос, можно ли – с точки зрения «Бога» и «религии» – умышлять «против правительства, государя», а также планировать цареубийство. «Муравьев, вскочивши, вынул бумагу и начал читать выписку из Библии, в коей он читал, что сие не противно ни Богу, ни религии», – показывал подпоручик [Горбачевский 1926, с. 210].
Тот же эпизод Горбачевский впоследствии переосмыслил: разговор, согласно позднейшим «Запискам», шел о способах сделать солдата союзником офицерам-заговорщикам.
Сам автор мемуаров, по его словам, «был убежден, что откровенность и чистосердечие подействуют на русского солдата более, нежели все хитрости махиавелизма». Однако «Муравьев думал иначе: ему казалось не только бесполезным, но даже опасным открывать солдатам что‐либо, клонящееся к цели общества, что они отнюдь не в состоянии понять выгод переворота», «по его мнению, лучший способ действовать на русских солдат религиею», возбуждая в них «фанатизм» и внушая «ненависть к правительству».
Обосновывая свою концепцию, Сергей Муравьев «вынул из ящика исписанный лист бумаги», и это якобы была часть «той главы из Ветхого завета, где описывается избрание израильтянами царя Саула» [Горбачевский 1963, с. 28–29].
Горбачевский явно «вчитал» в мемуары свои позднейшие знания о «Катехизисе»: именно в этот пропагандистский документ был включен эпизод из «Книги Царств», повествующий об избрании Саула. Со «славянами» в Лещине подполковник не обсуждал ни способы воздействия на солдат, ни «Книгу Царств». «Очень помню, что подполковник Муравьев вынимал из ларчика выписку из Библии и читал тексты из “Книги Сираха”», смысл которых клонился «к опровержению существования царей», – показывал присутствовавший при разговоре майор Михаил Спиридов [Спиридов 1926, с. 127].
Как впоследствии «Книга Царств», «Книга премудрости Иисуса, сына Сирахова» использовалась Сергеем Муравьевым-Апостолом для агитации: присутствовавшие при разговоре молодые офицеры должны были стать цареубийцами, им следовало доказать, что «покушение на жизнь государя Богу не противно» [МуравьевАпостол 1927, с. 405].
Среди речений этой книги можно найти следующие: «Царь ненаученный погубит народ свой, а при благоразумии сильных устроится город», «Господь низвергает престолы властителей и посаждает кротких на место их». Древний мудрец призывал сокрушать «головы начальников вражеских, которые говорят: “Никого нет, кроме нас!”» и спасать «обижаемого от руки обижающего» (Сирах 10:3, 17; 36:11; 4:9).
Согласно «Книге Сираховой», человеку не следует приучать своих уст к клятве, а тем более не следует «обращать в привычку» «употреблять в клятве имя Святого» – «ибо как раб, постоянно подвергающийся наказанию, не избавляется от ран, так и клянущийся непрестанно именем Святого не очистится от греха». Не следует также подчиняться «глупому» и «смотреть» на «сильного» (Сирах 23:8–10; 4:31).
Однако «Книга Сирахова» гораздо больше, чем «Книга Царств», отражала личные верования подполковника. По мнению И. В. Карацубы, Муравьева «не могли оставить равнодушным» слова, «подчеркивающие свободу воли и свободу выбора человека, живущего по заповедям: “Господь от начала сотворил его и оставил в руке его произволения его. Если хочешь, соблюдешь заповеди и сохранишь благоугодную верность… Пред человеком жизнь и смерть, и чего он пожелает, то и дастся ему” (Сирах 15:14–17). По Сираху, человек имеет свободу выбора и, следовательно, несет ответственность за свои поступки. Перед ним начертаны два пути – путь добра и путь зла. Рисуя картину нравственного и социального зла в человечестве, мудрец связывает его и с первородным грехом, и с личным выбором, решением человека» [Карацуба 2008, с. 468–469].
Веру подполковника в себя как в «глаголящего во имя Господне», «избранного», решившегося подвизаться «за истину до смерти» (Сирах 4:32) и пожертвовать жизнью за других, не смогли поколебать ни разгром восстания Черниговского полка, ни ранение на поле боя, ни тюрьма, ни ожидание смертной казни. Отцу из тюрьмы он писал: «Я много надеюсь на милость Господа, который читает в сердцах и не может осудить меня за чувства моего сердца». Те же идеи лежат в основе его «тюремного дневника», брату же Матвею перед казнью он рассказывал о собственной «уверенности», что его «жертва» «не отвергнута» Христом [Журналы 1986, с. 158; Муравьев-Апостол 1887а, с. 320; Муравьев-Апостол 1887, с. 51–52, 53].
Следует отметить, что подобное отношение к религии для Александровской эпохи вовсе не было чем‐то единичным, иррациональным. Ортодоксальное православие в России 1810‐х – начале 1820‐х годов соседствовало с мистицизмом. Среди общественных идей эпохи не последнее место занимали «универсальное христианство» и «внутренняя церковь», стиравшие конфессиональные различия и допускавшие единение с Христом, минуя церковь официальную. Александр I и сам был мистиком, конфессиональную толерантность среди его подданных культивировал князь Голицын. Особенностью же поздних религиозных воззрений Сергея Муравьева-Апостола было соединение традиционного для Александровской эпохи мистицизма с убеждениями радикального революционера.
Вероятно, именно совокупность такого рода этических представлений и превратила его, обычного армейского офицера с семеновским прошлым, в обаятельного, яркого, харизматичного «Апостола Сергея» (выражение Н. Я. Эйдельмана). «Обаятельное действие» подполковника на людей оказалось столь сильным, что перед ним не смог устоять даже православный священник Петр Мысловский. Мысловский, духовник православных заключенных, навещавший их в Петропавловской крепости, говорил, что в камере Сергея Муравьева им овладевает «такое же чувство благоговейное, как при вшествии в алтарь пред Божественною службою» [Розен 1984, с. 179].
Бестужев-Рюмин не мог не знать о теории друга, и о его религиозных представлениях. Судя по его действиям в заговоре, эту теорию Бестужев разделял – по крайней мере, в той части, где речь шла о людях, «рожденных вести за собою» других. Но вопросами веры молодой вольтерьянец интересовался мало: следствию он сообщил, что «на исповеди и у святого причастия» бывал «по удобности, но оная не каждый год встречалась» [БестужевРюмин 1950, с. 49]. Он считал, что в России «со времен Петр Великого духовенство не играет никакой роли» – и этот фактор способен сыграть положительную роль в революции [БестужевРюмин 1950, с. 49, 92].