Иван Горбачевский, член Общества соединенных славян, осужденный по 1‐му разряду, проведший 30 лет на каторге и в ссылке и не вернувшийся из Сибири после амнистии, в 1861 г. в одном из писем вспоминал, что «Верховная дума» Южного общества запрещала ему и другим заговорщикам-«славянам» «даже… знакомиться с поэтом Александром Сергеевичем Пушкиным, когда он жил на юге». При этом «славянам» было «прямо сказано», что Пушкин «по своему характеру и малодушию, по своей развратной жизни сделает донос тотчас правительству о существовании тайного общества». Горбачевский утверждал: «МуравьевАпостол и Бестужев-Рюмин» рассказывали ему «про Пушкина такие на юге проделки, что и теперь уши краснеют» [Эйдельман 1979, с. 147–148].

Этот текст давно удивляет декабристоведов и пушкинистов. Во-первых, в нем явная ошибка: члены Общества соединенных славян познакомились с Муравьевым и Бестужевым осенью 1825 г., когда «славяне» вошли в состав Южного общества. Пушкин уже год жил в Михайловском, следовательно, запрещать кому‐либо общаться с ним на юге и опасаться в связи с этим доноса было бессмысленно. Во-вторых, непонятно, что такое «Верховная дума» из рассказа Горбачевского: имелся ли в виду Пестель, председатель южной Директории, или Муравьев-Апостол и БестужевРюмин – которые, собственно, и были для «славян» руководителями тайного общества?

В-третьих, согласно показаниям Бестужева-Рюмина, и он сам, и Сергей Муравьев-Апостол знали Пушкина – но знакомство было светским и прервалось в связи с отъездом и Пушкина, и их самих из столицы; на юге они с поэтом не встречались. В-четвертых, заговорщики – и прежде всего сам Бестужев-Рюмин – использовали стихи поэта для агитации [Бестужев-Рюмин 1950, с. 49, 108, 118–119].

Комментируя высказывание Горбачевского, Д. П. Ивинский считает, что оно несовместимо «с тем мифом о Пушкине и декабристах, который был так дорог многим поколениям либеральной интеллигенции» [Ивинский 2010, с. 275]. Исследователи называли отзыв Горбачевского словами «вопиющей несправедливости», «тяжким, несправедливым обвинением», отказывались публиковать его в подборках текстов Горбачевского [Лотман 1995, с. 53; Сыроечковский, Сокольский, Порох 1963, с. 337]. Однако большинство комментаторов, признавая, что декабристы не могли опасаться доноса от сосланного в Михайловское поэта, тем не менее считают, что рассказ в целом правдив.

Попытки выяснить, отчего «краснели уши» у Горбачевского, предпринимаются давно. Большинство из тех, кто пытался и пытается объяснить этот отзыв, сходятся во мнении, что под «Верховной думой» Горбачевский имел в виду Муравьева-Апостола и Бестужева-Рюмина: члены Общества соединенных славян напрямую с Пестелем не общались. Кроме того, логично предположить, что запретили «славянам» иметь дело с Пушкиным те же, кто поведал о его «проделках» [9]. Именно Муравьев и Бестужев, по словам Эйдельмана, «очевидно, предостерегали новопринятых членов против излишнего увлечения личностью поэта, рассказывая о нем нечто компрометирующее».

Источником этого «компромата» Эйдельман считал Александра Раевского, оклеветавшего поэта в глазах Сергея МуравьеваАпостола. Клевета, по мнению Эйдельмана, содержала «какие‐то подробности о любовных приключениях Пушкина, без сомнения, преувеличенные и приукрашенные досужей молвой». Клевета легла на подготовленную почву – «предубеждение» против поэта родилось «вследствие известной разницы морально-этических установок у последовательных декабристов и широкого круга прогрессивных мыслителей и деятелей», к которому принадлежал и Пушкин. Впрочем, исследователь признавал, что «решительными, окончательными доказательствами» этой гипотезы он не располагает [Эйдельман 1979, с. 153, 166, 162].

Однако эта точка зрения не стала общепризнанной. Конечно, исключить вероятность разговоров Раевского с Муравьевым и Бестужевым о Пушкине нельзя. Более того, можно уверенно говорить, что Пушкин и его вольнолюбивые стихи были предметом обсуждения между ними – и отголоски этих обсуждений видны в письмах к отцу Матвея Муравьева-Апостола [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 255–256]. Но Горбачевскому в момент написания письма был 61 год, он прошел тюрьму, каторгу и ссылку – и вряд ли он стал бы «краснеть», вспоминая рассказы о любовных похождениях давно погибшего поэта. Кроме того, согласно Парсамову, Эйдельману «конечно бы хотелось, чтобы “плохой” А. Н. Раевский оклеветал Пушкина, а “хороший” Горбачевский лишь по наивности поверил бы этой клевете. Но тогда столь же наивным оказывается и С. И. Муравьев-Апостол, передавший эту клевету Горбачевскому» [Парсамов 1998, с. 109]. Парсамов уверен, что в высказывании Горбачевского проявилась его «демократическая» сущность современника Великих реформ.

Не соглашаясь с Парсамовым в том, что «утверждение Горбачевского о запрете Верховной Думы знакомиться с Пушкиным определено реалиями шестидесятых годов», И. В. Немировский предлагает другое объяснение, близкое к эйдельмановскому. По его мнению, сочетание в поэзии и поступках Пушкина «эротического, либертенного и либерального дискурсов было раздражающим и неприемлемым и для правительства, и для декабристов. Поэтому примерно в одно и то же время правительство отправляет поэта в ссылку под духовный надзор, а Верховная Дума Южного общества накладывает запрет на знакомство с ним» [Немировский 2011, с. 128].

Однако и тут возможны возражения: декабристы, в том числе и «последовательные», был разными. Различались их взгляды на будущее государственное устройство, нельзя свести воедино и их воззрения на религию и мораль. Среди них были, конечно, люди искренне верующие. Так, член Южного общества поручик Николай Бобрищев-Пушкин утверждал на следствии, что ему не нравился «деизм или по крайней мере равнодушие» к религии товарищей по тайному обществу. «Я боролся с ним почти четыре года, всегда, где только приводил случай, обороняясь и предохраняя кого только мог», – показывал Бобрищев-Пушкин [БобрищевПушкин 1969, с. 365].

Но были и те, кто по-другому относился к религиозным догматам. Соратник Пестеля князь Барятинский писал атеистические стихи, Василий Давыдов прижил вне брака троих детей.

И это никоим образом не мешало ему руководить Каменской управой Южного общества. А основатель Союза спасения, руководитель Северного общества, несостоявшийся диктатор 14 декабря Сергей Трубецкой, как и Пушкин, в юности был участником кружка «Зеленая лампа», отличавшегося как раз «либертинажем», – но никто из товарищей по заговору не ставил этого ему в вину.

Вероятно, причину брошенных Пушкину обвинений следует искать не в клевете, не в поздних воззрениях Горбачевского и не в представлениях обобщенных «декабристов». Причина – во взглядах того, от кого, собственно, и исходили «вопиюще несправедливые» слова – Сергея Муравьева-Апостола.

В 1824 г. Матвей привез ему из столицы литературноконспиративную новинку – распространявшиеся в списках антиправительственные стихотворения. Авторами были Кондратий Рылеев, восходящая звезда Северного общества, и его друг, поручик гвардейского Драгунского полка и литератор Александр Бестужев.

В одной из песен были, согласно показаниям Матвея, следующие строки:

Через некоторое время Сергей сказал Матвею, что «истребил» эти стихи. При этом младший брат «очень сожалел видеть по них, что Рылеев и Бестужев… не имеют религии» [Муравьев-Апостол 1950, с. 262, 270].

И если строки о «святошах», которым уготован революционный «нож», вызвали у Сергея Муравьева-Апостола сожаление, то, конечно, гораздо более сильные эмоции у него должны были вызвать южные стихи Пушкина, буквально пронизанные кощунством. Вполне допустимо, что в руки ему попала «Гаврилиада». И с большой долей уверенности можно утверждать, что он был знаком с пушкинским посланием Василию Давыдову, написанным в апреле 1821 г. С Давыдовым Муравьев-Апостол в 1822–1823 гг. общался достаточно близко – и в Каменке, и на съездах заговорщиков в Киеве. В послании же, в частности, повествовалось о смерти кишиневского митрополита Гавриила:

Естественно, что от воспоминаний о такого рода «проделках» поэта вполне могли «покраснеть уши» даже и у Горбачевского. Для Сергея Муравьева-Апостола неприятие и кощунственных стихов Пушкина, и – как следствие – самого поэта было частью новых взглядов, сформировавшихся после 1822 г. Бестужев-Рюмин же, к Пушкину претензий не имевший и с удовольствием читавший наизусть его стихи, просто поддержал друга.