На следствии Пестель вскользь заметил, что Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин «составляют, так сказать, одного человека» [Пестель 1927, с. 179]. Однако фраза эта была произнесена по конкретному поводу и не отражала положения дел в Васильковской управе.
Характеры друзей были разными. Сергей Муравьев, по свидетельству того же Бестужева, был «характера… недеятельного и всегда имел отвращение от жестокостей» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 145]. Даже признав в себе «рожденного управлять», он не смог до конца избавиться от природной застенчивости и молчаливости. Подполковник дорожил репутацией, весьма переживал, что она зависит от «слепых» и «одноглазых», и сторонился незнакомых или плохо знакомых людей.
Муравьев-Апостол был дельным офицером, понимавшим и принимавшим субординацию, любимым и подчиненными, и начальством. Относительно высокий чин позволял ему выстраивать отношения субординации и формализовать общение с незнакомцами – до тех пор, пока он не выяснял, кто перед ним: противник или друг-единомышленник. Раскрывался подполковник только в близком общении с хорошо знакомыми людьми. Кроме того, именно на службе проявлялся его врожденный гуманизм.
Бестужев-Рюмин же в особом гуманизме по отношению к солдатам замечен не был, службой явно пренебрегал и субординации не понимал. Молчаливость и скромность явно не были в числе его добродетелей.
Так, полковник Артамон Муравьев, бывший кавалергард, был весьма недоволен, когда подпоручик Бестужев-Рюмин без стука и в расстегнутом мундире заявился к нему на квартиру – где командир ахтырских гусар беседовал с одним из своих подчиненных, майором Линдинером. Появление подпоручика «взорвало» Артамона, поскольку «он так мог явиться при штаб-офицере». «Хотя по несчастным моим с ним связям я и не мог ему ничего сказать, и не сказал, но в душе почти решился с ним прервать все и совсем». По его словам, негодование по этому поводу он выразил Сергею Муравьеву-Апостолу, на что получил от кузена недоуменный ответ: «Может ли тебя такой вздор обидеть?» [Муравьев 1954, с. 123–124].
Бестужев, в отличие от друга, мгновенно сходился с незнакомыми людьми, он очень быстро научился «распознавать» собеседников и обрел собственную «манеру говорить» [БестужевРюмин 1950, с. 68].
С 1823 г. Бестужев-Рюмин вел двойную жизнь – и делал это легко и уверенно. По воспоминаниям Михайловского-Данилевского, «Бестужев почти не служил в полку, а разъезжал по Малороссии… представлял из себя влюбленного во всех женщин и до того умел им нравится, что со многими из них тоже вел переписку». Маска недалекого молодого человека, «странного существа» и «недоумка» защищала Бестужева от ненужного любопытства окружающих: тем, кто не знал о его конспиративной жизни, «в голову не приходило, чтобы человек столь рассеянный и ветреный мог быть заговорщиком» [Михайловский-Данилевский 1890, с. 497–498].
Если же он открывался людям, желал сделать их союзниками, то использовал для этого все доступные средства: врожденный артистизм, риторические навыки, энтузиастический восторг, а порою и откровенную ложь. И те, кто признавал его правоту и превосходство, нередко сами готовы были последовать за ним в самых фантастических его предприятиях. Те же, кто отторгал его образ мыслей и образ действий, Бестужева в дальнейшем не интересовали.
До самого восстания Черниговского полка Сергей МуравьевАпостол оставался романтиком, его бескорыстие и «чистота сердца» «была признана всеми его знакомыми и самим Пестелем». Подполковник верил в собственную исключительность и в то, что его «благие намерения» будут понятны большинству современников – а значит, в возможность взять власть бескровно. Именно эта романтическая вера Муравьева-Апостола в собственные возможности, в то, что без длительной подготовки, на одном энтузиазме ему удастся сделать революцию, не нравилась Пестелю. В разговорах, в частности, с Бестужевым-Рюминым, характеризуя Муравьева, «Пестель всегда употреблял сие выражение: Il est trop рur», «он слишком чист» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 110; Пестель 1927, с. 138]. Пестель был прежде всего прагматиком и политиком, высокие идеалы романтической этики его мало волновали.
Бестужев-Рюмин же в конспиративной деятельности постоянно балансировал между Муравьевым-Апостолом и Пестелем, между революционным энтузиазмом и трезвостью политика. В ноябре 1824 г. он писал Савве Мартынову, что «чувства» уже выходят из моды, «молодые люди» XIX века «не позволяют себе больше» увлекаться ими и «делают гораздо менее ошибок от излишка чувствительности или пылкости, чем от плохо рассчитанных комбинаций» [Модзалевский 1926а, с. 207]. Однако на допросе в январе 1826 г. он высказывался по-другому: «Я уверился в истине, что есть вещи, которые можно лишь понять сердцем, но кои остаются вечною загадкою для самого проницательного ума» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 68].
В отличие от своего друга, подпоручик не был «слишком чистым». Его действия в заговоре свидетельствуют: он не верил в то, что не затронутые заговором люди в решающий час последуют за заговорщиками. Людей надо было убеждать, а для убеждения нужны были выверенные «комбинации». Чтобы эти «комбинации» оказались действенными, хороши были все средства, даже и не вполне честные.
Однако и холодный расчет Пестеля Бестужеву не нравился. Следователям подпоручик рассказывал, что причина негативного отношения к южному лидеру многих участников заговора – «недостаток чувствительности в нем». «Чрезмерная недоверчивость его всех отталкивала, ибо нельзя было надеяться, что связь с ним будет продолжительна. Все приводило его в сомнение; и через это он делал множество ошибок. Людей он мало знал», – утверждал Бестужев [Бестужев-Рюмин 1950, с. 68].
Подпоручик оказался прав: умный, осторожный и недоверчивый Пестель допустил появление около себя доносчика, капитана Вятского полка Аркадия Майбороду, в итоге погубившего своего полкового командира. Бестужев-Рюмин же, балансируя между чувствами и разумом, людей знал и понимал гораздо лучше. Ни среди полноправных членов Васильковской управы, ни среди «полупринятых», ни даже среди тех, кто не поддался его вербовке, доносчиков не оказалось.
Как свидетельствуют бестужевские показания, «недостаток чувствительности» и «чрезмерная недоверчивость» Пестеля его не пугали. С первого момента пребывания в тайном обществе он сумел наладить с председателем Директории хорошие отношения.
1823–1825 гг. – время постоянных контактов Бестужева-Рюмина и Пестеля [Бестужев-Рюмин 1950, с. 66, 68, 113]. После каждого крупного события в жизни Васильковской управы Бестужев появлялся в Линцах, полковой квартире Вятского полка, или в других местах, где Пестель в тот момент находился. «Правда, что в исходе 1823‐го года, в течение 1824 и 1825 годов я несколько раз ездил для уведомления Пестеля о том, что происходит во 2‐й (Васильковской – О. К.) управе», – показывал Бестужев [Бестужев-Рюмин 1950, с. 66]. Не желая разрыва, Пестель и сам приезжал и в Васильков, и в располагавшуюся рядом Белую Церковь, и в Киев, где беседовал с Муравьевым-Апостолом. Беседы такого рода практически всегда проходили в присутствии Бестужева.
Из показаний Бестужева-Рюмина не видно, что он был в чем‐то не согласен с «Русской Правдой», содержание которой он знал очень хорошо и довольно точно излагал на следствии [Бестужев-Рюмин 1950, с. 58–60]. Под диктовку Пестеля Бестужев написал документ под названием «Государственный Завет» – краткое изложение основных идей «Русской Правды», которое он потом использовал для агитации [Пестель 1927, с. 188].
Пестель был для Бестужева безусловным и авторитетным лидером, мнением которого он очень дорожил. При этом он отмечал, что своими «отношениями» с Пестелем погубил друга: зная характер Сергея, Пестель часто просил «то на то, то на другое его (Муравьева-Апостола. – О. К.) уговорить» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 145]. Такого рода показания были правдивы: например, согласие на цареубийство и убийство цесаревича Константина гуманный Сергей Муравьев дал под сильным влиянием «демона пропаганды».
Тем же заговорщикам, кто не был в курсе распределения главных ролей в Южном обществе, к концу существования заговора и вовсе казалось, что Бестужев-Рюмин – «главное лицо в Южном обществе» [Корнилович 1969, с. 326].