Между тем именно пропаганда идей тайного общества, вербовка в него новых участников была основной сферой деятельности Бестужева в заговоре. Любовь его к «многостранствованию» стала осмысленной: он объезжал полки и батальоны, знакомился с людьми и старался пополнить ряды конспиративной организации. Так, например, в сентябре 1825 г. он писал Сергею Муравьеву-Апостолу, что собирается «проехать всю губернию» и «к 10 или 12 октября» вернуться в Киев [ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 470. Л. 7]. Весьма активно он действовал во время крупных армейских сборов – в 1824 г. под Белой Церковью, в августесентябре 1825 г. под местечком Лещин недалеко от Житомира.

В полной мере проявить себя «демон пропаганды» сумел всего за год: до конца 1824 г. Пестель запрещал принимать в тайное общество никого, «кроме штаб-офицеров», но «в исходе… 1824‐го года» переменил мнение и разрешил «принимать всех благонадежных и офицеров» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 90]. По масштабу такого рода деятельности с Бестужевым не могли сравниться ни Сергей Муравьев-Апостол, ни сам Пестель, ни кто‐либо другой из заговорщиков.

Точное количество офицеров, с которыми Бестужев-Рюмин вел опасные разговоры, установить сложно. Субординация его не останавливала: в поле его зрения попадали как молодые, как он, обер-офицеры, так и воевавшие, опытные штаб-офицеры, даже командиры полков. Прежде чем заговорить с офицером о тайном обществе, Бестужев-Рюмин старался – если это было возможно – окольными путями собрать сведения о его характере, образе мыслей и жизненных обстоятельствах. Например, юный корнет Ахтырского гусарского полка Леонтий Годениус показался ему «решительным человеком». Однако предложение вступить в тайное общество не последовало: Бестужев выяснил, что корнет «легок и болтлив» [ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 128. Л.3].

«Демон пропаганды» выбирал прежде всего офицеров, которые, на его взгляд, были обижены властью. Своим сторонникам, которые тоже должны были заниматься привлечением в общество новых лиц, он советовал вербовать тех, «кои имеют неудовольствия на правительство» [Спиридов 1926, с. 131].

Так, подполковника Федора Левенталя, командира Низовского пехотного полка, он хотел принять в тайное общество потому, что у того был конфликт с корпусным командиром генералом Ротом [ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 195. Л. 8–8об.]. Пострадавшим от власти мог показаться и Дмитрий Нащокин, поручик 5‐й конноартиллерийской роты. С 1818 г. Нащокин служил в столице, при генерал-майоре Иване Сухозанете, командовавшем артиллерией Гвардейского корпуса, однако в 1820 г. вернулся в армию [Пыхачев, Нащокин 2001, с. 157].

Штабс-ротмистр, служивший в Белорусском гусарском (принца Вильгельма Оранского) полку, Иван Жуков тоже прежде служил в гвардии, в Лейб-гренадерском полку, был некоторое время адъютантом начальника штаба Гвардейского корпуса генерала Петра Желтухина. Однако в мае 1822 г. командир лейб-гренадер, полковник Николай Стюрлер, ходатайствовал о переводе Жукова в армию; ходатайство было удовлетворено. Причиной же перевода был тот факт, что Жуков «не успел отдать» командиру «полной чести» и «имел расстегнутый воротник» [Жуков 2001, с. 61].

Еще одним критерием, по которому отбирались кандидаты в заговорщики, был либеральный образ мыслей. Подтверждением либерализма была для Бестужева-Рюмина образованность кандидата. По свидетельству современника, он «не мог представить, чтобы образованные люди не разделяли его правил» [Михайловский-Данилевский 1890, c. 498]. Так, по его собственным словам, «образованность» полковника Вильгельма Ширмана, командира Муромского пехотного полка, позволяла ему надеяться, что «при удобном случае» его можно будет уговорить «взять участие в нашем предприятии» [ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 195. Л. 8–8об.].

Бестужев-Рюмин полагал, что заговорщиками вполне могут стать и те, кто в обычной жизни увлечен «горячим чувством» помощи ближнему. В этом «чувстве», по его собственным словам, было «нечто в высшей степени увлекательное» – «особенно когда чувствуешь себя совершенно измученным от бесстрастной учености наших книжников» [Муравьев-Апостол 1928, с. 223].

В Черниговском полку служило несколько разжалованных бывших офицеров; одним из них был Флегонт Башмаков, в прошлом – полковник артиллерии. В 1820 г., когда он был разжалован за растрату, ему было 46 лет; он участвовал еще в Итальянском походе Суворова, а затем – во многих войнах начала XIX в., в том числе и в Отечественной войне.

Гуманный и человеколюбивый Сергей Муравьев-Апостол весьма сочувствовал Башмакову: подполковник, как уже говорилось выше, пригласил рядового квартировать с ним в одном доме. Приглашение это было чисто филантропическим и конспиративного смысла не имело: Муравьев-Апостол поселил Башмакова у себя «из сострадания» к его «несчастному и вместе болезненному… положению». Полковнику Швейковскому Муравьев говорил, что не примет рядового в общество «до самого действия». В итоге тайна заговора ему так и не была открыта, хотя, по словам подполковника, рядовой «мог догадываться кое о чем». Башмакову многие сочувствовали: «из сожаления, сродного челов[еч]еству», ездили к нему в гости и предлагали денег [Башмаков 2002, с. 224; Повало-Швейковский 1954, с. 165; Муравьев-Апостол 1927, с. 331; Фролов 2001, с. 86, 90–91].

Разговор о Башмакове и его бедах был для Бестужева-Рюмина хорошим способом узнать образ мыслей собеседника. Комментируя его историю, можно было говорить о «неудовольствии [на] государя», который разжаловал Башмакова «по столь малым причинам и не уважил его службы»; соответственно, это был повод начать разговор о несправедливости российской власти в целом. В беседах с офицерами Бестужев хвалил тех, кто не забывал рядового, пытался собирать деньги – «делать подписку» – для него. Отчасти ему это удалось: в конце 1825 г. было собрано 85 рублей [Фролов 2001, с. 86; Пыхачев, Нащокин 2001, с. 140, 143; Горбачевский 1926, с. 188–189].

Многие из тех, кто в 1823–1825 гг. был не чужд филантропии, помогал Башмакову добрым словом и деньгами, оказались втянутыми в круг действий тайного общества.

Еще одним – действенным и относительно безопасным – способом отличить «своего» от «чужого» были антиправительственные стихи, и прежде всего тексты Пушкина. По признанию БестужеваРюмина, «рукописных экземпляров вольнодумческих сочинений Пушкина» в полках было столь много, что заговорщиков это «удивляло». Сам же Бестужев «везде слыхал стихи Пушкина, с восторгом читанные» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 118–119]. «Сочинения сего роду, Пушкина и Рылеева и многих других были известны всем почти, кто только любил заниматься чтением стихов, и в это несчастное время ослепления умов оные были читаны без всякого опасения один другому», – подтверждал его слова штабс-ротмистр Михаил Паскевич, как и Жуков, служивший в Белорусском гусарском полку. Паскевич был большим почитателем пушкинского таланта [ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д.94. Л. 26].

Аргументом за принятие в тайное общество артиллерийского капитана Матвея Пыхачева, командира 5‐й конно-артиллерийской роты, стал – помимо его участия в судьбе Башмакова – тот факт, что «еще прежде принятия… в общество» он хранил «вольнодумческие» стихи «Пушкина, Вяземского и Дениса Давыдова» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 118]. Впрочем, Пыхачев на следствии настаивал, что держал у себя лишь текст под названием «У вас Нева, у нас Москва» [Пыхачев, Нащокин 2001, с. 153].

С этих слов начиналось ходившее в списках стихотворение князя Петра Вяземского под названием «Сравнение Петербурга с Москвой» (1811 г.):

Стихотворение это было широко известным: император Александр I, прочтя его, выражал недовольство сочинителем, утверждая, что поэт написал «ругательные стихи на правительство» [Вяземский 1879, с. 95].

Среди офицеров были и те, которые попадали в поле зрения Бестужева-Рюмина, поскольку сами создавали и распространяли «вольнодумные» тексты. Так в заговорщические сети попал, например, тот же Паскевич. На следствии он признавался, что «читавши многие вольные стихотворения господина Пушкина… был увлечен его вольнодумством и его дерзкими мыслями, но, не находя в самом себе подобных чувств, а по малодушию моему и без всякого к тому таланта, хотел было подражать ему» [ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 94. Л. 25об.]. Подражая Пушкину, Паскевич перевел с французского «описание смерти Дюка де Бери» – то есть герцога Беррийского, которого в 1820 г. убил кинжалом рабочийседельщик Луи Лувель. Причем в исходном французском тексте Паскевича интересовало «только то место, где убийца», собираясь на преступление, «говорит для своего ободрения». Этот фрагмент он – на французском языке – воспроизвел на следствии:

Был у штабс-ротмистра и еще один текст, тоже, по его словам, перевод с французского; по-французски он его воспроизвел и в показаниях. Однако он оказался очень похож на знаменитое «…и на обломках самовластья напишут наши имена…»:

Стихи Паскевича оказались у Бестужева-Рюмина. Естественно поэтому, что автора стихов сопредседатель Васильковской управы посчитал достойным вступить в общество.

* * *

На следствии Бестужев поведал и о том, как происходил сам процесс принятия в тайное общество. Для начала у кандидата в заговорщики он узнавал мнение «насчет правительства». И когда мнение совпадало с бестужевским, задавался другой вопрос: если «одинако с нами мыслящие» «ополчаться за свободу», то поддержит ли их собеседник? «И тот, кто изъявлял свое согласие, считался принятым в члены», – показывал Бестужев-Рюмин [ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 94. Л. 16–16об.]. Правда, это был низший ранг участников тайного общества, так называемые «полупринятые».

«Демон пропаганды» агитировал везде, где это было возможно: в дворянских усадьбах, в офицерских собраниях, в беседах с глазу на глаз, при случайных мимолетных встречах и даже «на дороге». Следственные дела сохранили конкретные и яркие эпизоды таких вербовок.

Для начала Бестужев, как правило, заводил светский разговор, пытаясь узнать образ мыслей собеседника и расположить его к себе.

Вскоре после перевода из гвардии штабс-ротмистра Жукова Бестужев-Рюмин встретился с ним. Бестужев предложил гусару свою дружбу и «таковым дружеством обещал много добра», однако поначалу не рассказал, «в чем оное состоялось». Лишь несколько месяцев спустя новому другу было объяснено, «что есть общество, которое желает улучшение законов». Жуков дал однозначное согласие войти в заговор, поскольку думал, что «оно стремится к улучшению состояния… отечества». Получив согласие на вступление, Бестужев намекнул штабс-ротмистру о цареубийственных планах [Жуков 2001, с. 50, 52–53; Бестужев-Рюмин 1950, с. 90, 173].

Михаил Паскевич впервые услышал о тайном обществе от еще одного белорусского гусара, штабс-ротмистра Павла Веселовского, который, в свою очередь, получил сведения от Жукова. «Разговаривая раз с Паскевичем о существующем порядке вещей и видя, что он мыслей либеральных, спросил у него, что когда начнется освобождение России, то будет ли оному содействовать. Он подал мне руку – и с тех пор мы считали его полупринятым», – утверждал на следствии Бестужев-Рюмин [ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 94. Л. 16об.].

Ротмистры Ахтырского гусарского полка Егор Франк и Николай Семичев были старше Бестужева первый на 6, а второй на 10 лет. С Бестужевым-Рюминым они случайно познакомились в 1824 г., когда «3‐й пехотный корпус был в сборе под местечком Белой Церковью». Бестужев уговорил ротмистров встретиться с Муравьевым-Апостолом и его друзьями, а потом «объявил», что «всякий благородный человек должен помышлять о вольности» и что «они все одних намерений о требовании конституции».

На следствии Франк и Семичев оправдывались, что поддерживали разговор с Муравьевым и Бестужевым лишь «для знакомства» и вскоре уехали из опасного дома. Когда ротмистры возвращались в полк, Бестужев их догнал «на дороге» и ехал с ними «верхом версту или более». Подпоручик говорил ротмистрам примерно то же самое, что и Жукову: «о худом правлении в России и о том, что должно желать перемены оного; о том, что хотели лишить жизни блаженной памяти государя императора в прошлом году в Бобруйске, но кто именно, не говорил; что у них есть конституция в какой‐то деревне Каменке и что много вельможей с ними в согласии; очень много говорил». «Не имея от нас никакого согласия и видя, что мы смеялись на все его рассказы, просил нас, чтобы мы по крайней мере их не выдали, и с тем с нами расстался», – показывали Семичев и Франк [Семичев 2001, с. 117, 118; Франк 2001, с. 103].

Однако ротмистры на следствии лукавили: «полупринятие» все же состоялось. В конце 1824 г. в Ахтырском полку появился новый командир – полковник Артамон Муравьев, решительный и активный заговорщик. Строя революционные планы, Артамон опирался на обоих своих подчиненных. Франк показывал, что действительно собирался содействовать командиру «при первом сигнале, как он говорил, и по которому вся масса должна была двинуться для общего соединения и чтоб, собравшись под Петербургом, требовать конституцию» [Франк 2001, с. 103].

Семичев на следствии старался доказать, что не давал согласие «требовать конституцию», а его отношения с полковым командиром не выходили за рамки уставных [Семичев 2001, с. 118]. Однако следствие установило, что в декабре 1825 г., накануне выступления Черниговского полка, ротмистр играл важную роль связного между Артамоном и Сергеем Муравьевыми.

Действенным способом воздействия на кандидатов в заговорщики, тех, кто только что был принят в тайное общество, и «полупринятых», были собрания офицеров. В таких собраниях, на которых ораторствовал Бестужев-Рюмин, бывал, например, Паскевич. Он сам признал на следствии, что был «в числе тех», которых заговорщики «приготовлялись сделать своими жертвами» и на которых «господин Бестужев распространял свои вредные преступные мнения» [ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 128. Л. 7].

«Когда мы собрались в лагере под Лещином, – показывал Паскевич, – то Бестужев начал довольно часто навещать Жукова, который в это время был болен, и где нас всегда почти собиралось очень много, ибо это была лучшая квартира в деревне и в оной стояло пять человек офицеров. И тут господин Бестужев изливал свой красноречивый ропот, но прямо никогда не говорил о цели общества, ни даже о существовании его». На собраниях сопредседатель Васильковской управы «как оратор всегда почти говорил один», «рассуждая часто, как должны быть воспитаны молодые люди, как должны вольно мыслить и, наконец, как должны стараться свое отечество освободить из-под ига, его угнетающего. Говорил также, что Россия первая может подать пример и другим державам» и «прикрашивал» свою речь «патриотическими чувствами». Паскевич признавался, что ораторское мастерство подпоручика трогало слушателей, заставляло «убеждаться» в его правоте [ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 94. Л. 16об.].

И Бестужев-Рюмин имел все основания, рекомендуя двух гусарских офицеров, в том числе и Паскевича, полковнику Тизенгаузену, тихо сказать ему: «Это наши» [Тизенгаузен 1954, с. 255].

О том, как проходили встречи «демона пропаганды» с офицерами, красноречиво свидетельствует и дело поручика Нащокина. С ним Бестужев-Рюмин – в присутствии других – встречался и говорил несколько раз. Первый разговор поначалу был «обыкновенным», речь шла, в частности, «о французской кампании». Кроме того, Бестужев «с жаром выхвалял» действия тех офицеров, в том числе и Пыхачева, которые «сделали посещение разжалованному из полковников в рядовые Башмакову».

«Странным» Нащокину показалась лишь настойчивая просьба Бестужева охарактеризовать присутствовавших: назвать их фамилии и пояснить, какого они «характера». Чем больше было свиданий, «тем более он высказывал в разговорах своих дух вольнодумства, неудовольствие против правительства», объяснял, что российские солдаты «чувствуют… всю тягость их состояния», что «это дух времени», что солдатский ропот «везде есть, восьмая дивизия также вся ропщет и недовольна, не исключая и нашей бригады». В итоге на одном из собраний у Сергея МуравьеваАпостола, куда пришел и Нащокин, в ходе очередного «обыкновенного разговора» Бестужев вдруг заявил «Мы все здесь члены» – и таким образом артиллерист оказался в тайном обществе [Пыхачев, Нащокин 2001, с. 156–158, 145, 143].

Нащокин убеждал следствие, что «Бог» его «избавил от вольнодумческих мыслей», что он не понимал, в каком тайном обществе оказался, а речи Бестужева-Рюмина считал проявлением его «странностей». Однако сам Бестужев показывал, что на предложение войти в тайное общество с целью «искоренить злоупотребления правительства и ограничить власть государя» Нащокин ответил согласием. И с тех пор артиллерист «считался полупринятым, так как был только ознакомлен с обществом» и в его деятельности напрямую не участвовал. Впрочем, от других членов общества Нащокин знал о том, что «действие свое начать предполагало общество при соединении корпусов 3‐го и 4‐го пехотного под местечком Белою Церковью в 1826 году для маневров» [Пыхачев, Нащокин 2001, с. 156, 142, 153, 144].

Похожая история вербовки произошла и с капитаном Пыхачевым, другом Башмакова, любителем стихов князя Вяземского и непосредственным командиром Нащокина. Если Нащокина считали «полупринятым», то с Пыхачевым дело обстояло по-другому. «Капитан Пыхачев был принят в общество мною в лагере под Белою Церковью в 1824 году», – показывал Бестужев-Рюмин [Пыхачев, Нащокин 2001, с. 131]. О факте принятия Пыхачева в общество знал и Сергей Муравьев-Апостол, и другие офицерызаговорщики. На следствии Пыхачев всеми силами старался доказать, что в обществе он не состоял, а Бестужев-Рюмин, не имея на то никаких оснований, «нарек» его членом общества [Пыхачев, Нащокин 2001, с. 146].

Цель приема в общество заключалась не только в «умножении членов». Необходимо было найти людей, которые бы, согласно революционным планам Васильковской управы, могли бы в решающий момент нанести удар императору во время смотра и арестовать его свиту. Никогда, по-видимому, не рассматривавшийся на роль цареубийцы капитан Пыхачев о такого рода намерениях знал. Он сам признался, что при нем Бестужев-Рюмин привел на квартиру к Сергею Муравьеву «солдата, сказав: “Вот наш старый семеновец! Исполнишь ли ты, что тебе прикажут?” – “Исполню!” – отвечал солдат. “Будешь ли стоять на часах у государя?” – “Буду!”».

Речь, конечно, шла об убийстве Александра I; бывшему семеновскому солдату предлагалось пустить в царские покои тех, кто убьет императора. Пыхачев утверждал, что не понял, «к чему относились» эти слова, и полагал, что они «от сумасбродства вылетели из уст у сумасшедшего Бестужева». Однако капитан лгал: смысл фразы ему был вполне понятен. Судя по его показаниям, на следующий день он «намекнул» Бестужеву-Рюмину о возможности доноса. Однако в итоге он не донес на тайное общество: испугавшись ли мести или, как он сам показывал, «по малодушию своему» полагая «все ничтожным» [Пыхачев, Нащокин 2001, с. 148].

Знал о намерениях заговорщиков и штабс-ротмистр Жуков – на которого рассчитывали как на потенциального цареубийцу. Его хотели сделать одним из тех, кто в лагере при Белой Церкви, переодевшись в солдатский мундир, должен был «вторгнуться» в царскую спальню и убить императора [Бестужев-Рюмин 1950, с. 90]. И хотя конкретного предложения ему «сделано не было», опасные разговоры с ним велись. «Я знаю, что для успеха в предприятии нашем необходима смерть государя, – но естли бы на меня пал жребий быть в числе заговорщиков… то я после сего сам бы лишил себя жизни», – заявил Жуков [Жуков 2001, с. 59; БестужевРюмин 1950, с. 91]. Иными словами, саму возможность цареубийство он не отверг.

Вместе с Жуковым должны были, по предположению Бестужева, нанести удар царю прапорщик Кременчугского пехотного полка Сенявин, бывший семеновец, а также поручик-черниговец Анастасий Кузьмин. Кузьмин был решительным и отчаянным заговорщиком; он сыграл важную роль в восстании Черниговского полка и застрелился при разгроме восставших. Но о том, что ему предназначена роль цареубийцы, он, вероятно, так и не узнал. Ни о чем не подозревал и Сенявин, поскольку, по словам сопредседателя Васильковской управы, он «обществу никогда не принадлежал» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 89, 90].

В цареубийцы был назначен и «болтливый» корнет Годениус. Кроме того, в список «назначенных» попали юнкер Белорусского гусарского полка Николай Лосев и корнет того же полка Александр Рославлев, «на которых тоже считали, но им не объявляли». Лосев и Рославлев не догадывались об уготованной им роли. Не знали о том, что им, возможно, предстоит «вторгнуться в спальню государя и лишить его жизни», и разжалованные из офицеров рядовые – и в их числе бывший полковник Башмаков [ГА РФ. Ф. 48.

Оп. 1. Д. 128. Л. 1, 2, 3; Бестужев-Рюмин 1950, с. 39, 62, 90].

* * *

Далеко не все офицеры, с которыми беседовал Бестужев, давали согласие поддержать военную революцию. Чем старше возрастом и чином был намеченный к принятию, тем сложнее были стоявшие перед «демоном пропаганды» задачи. Так, полковник Ширман имел неосторожность пригласить его «к себе обедать». Ширман повествовал на следствии, что во время обеда Бестужев «изъяснялся насчет правительства весьма вольно» и весьма «дерзко», однако после обеда сразу же уехал. «И с тех пор более я его не видал», – показывал полковник.

Подполковник Левенталь рассказывал следователям: Бестужев, зная о его «неприятных сношениях с корпусным командиром», уговаривал «потерпеть, уверяя», что подполковника «многие люди знают и поддерживают». «На сие я отвечал, что протекция мне не нужна, что служу я без оной 23 года, что естьли продолжать службы мне будет не можно, то имею средство пойти в отставку», – показывал Левенталь [ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 195. Л. 1, 2].

Подполковник Петр Криднер в момент вербовки, в марте 1823 г., служил в Муромском пехотном полку и был подчиненным Ширмана. В службу он вступил в январе 1801 г. [Декабристы 1988, с. 91]. Встретив случайно Криднера в городе Лохвице Полтавской губернии, Бестужев и с ним завел опасную беседу. Но подполковник обаянию подпоручика не поддался. «Я не токмо не входил с ним в рассуждения, но, заметив нелепые его разговоры, счел ветреным пустым человеком и не обращал даже на бредни его никакого внимания», – утверждал Криднер, к моменту следствия уже ставший командиром Ревельского пехотного полка [РГВИА. Ф. 36. Оп. 4/847, св. 17. Д. 143. 1826 г. Л. 6–6об.; ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 130. Л. 26об., 8].

Соответственно, в ходе следствия Ширман, Левенталь и Криднер были признаны невиновными.

Не понесли серьезного наказания и те принятые и «полупринятые» в общество, которые не знали до конца планов Васильковской управы. На следствии они долго и обстоятельно каялись. У некоторых из них были серьезные смягчающие обстоятельства – 3 января 1826 г. они участвовали в подавлении восстания Черниговского полка. Наиболее серьезное наказание для поддавшихся бестужевской вербовке «полупринятых» – заключение на несколько месяцев в тюрьму и затем перевод в другой полк.