Сослуживцы Бестужева-Рюмина по Полтавскому полку видели его нечасто. Он не скрывал от товарищей по заговору, что «никогда почти не бывает в полку» [Пыхачев, Нащокин 2001, с. 147], а разъезжает по Украине, Польше и Центральной России, вербуя сторонников и играя роль связного между основными участниками Южного общества. «Он был главным связующим звеном между заговорщиками», – утверждал генерал Толь [Бестужев-Рюмин 1950, с. 38].
Естественно, что вести такого рода деятельность, быть «связующим звеном» Бестужев-Рюмин мог только с согласия полкового командира, полковника Василия Тизенгаузена.
Тизенгаузен в 1824 г. был принят в Южное общество Сергеем Муравьевым-Апостолом. Среди декабристов он был одним из старших, к 1826 году ему уже исполнилось 46 лет. В армии полковник начал служить, когда Бестужев-Рюмин еще не родился, в 1799 г., в военных действиях принимал участие с 1808 г. [Тизенгаузен 1954, с. 241].
Тизенгаузен не был убежденным заговорщиком, желание «порвать» с тайным обществом возникало у него постоянно. Чтобы быть подальше от васильковских лидеров, он добивался перевода в другой полк или возможности выйти в отставку, а Сергей Муравьев-Апостол умолял его не делать этого. Чтобы удержать полковника от исполнения его «намерений», Сергею пришлось даже прибегнуть к помощи Пестеля. «Просили меня Бестужев и Муравьев в разговоре с Тизенгаузеном прилагать много жару», «ибо по его характеру сие им нужно», – показывал Пестель [Пестель 1927, с. 158].
Главная ценность Тизенгаузена для тайного общества состояла даже не в командовании полком. Хотя полк и был внушительной силой, в случае начала революционного похода к заговорщикам – согласно планам – должны были примкнуть силы значительно бóльшие. Отставка командира полтавцев или его выход из заговора означали бы крах конспиративной деятельности БестужеваРюмина. Дисциплина требовала нахождения всех офицеров при полку, в отношении же бывших семеновцев это правило должно было действовать и вовсе без исключений. «Демон пропаганды» был бы вынужден исполнять свои служебные обязанности в полном объеме, а значит – на собственно пропаганду времени могло и не остаться.
На следствии полковник справедливо рассудил, что главным виновником его бед был именно Бестужев-Рюмин. И пытался дать ответ не только следствию, но прежде всего самому себе, как же он, в общем уже немолодой полковник, поддался обаянию обер-офицера и не только не «отстал» от общества, но и постоянно нарушал воинскую дисциплину.
Тизенгаузен старался внушить следователям, что разрешал ему отлучаться от полка только в Васильков, к Муравьеву-Апостолу – поскольку боялся, что черниговский подполковник, появляясь в Ржищеве, полковой квартире полтавцев, сможет «как‐нибудь развратить» офицеров «и уговорить их вступить в тайное общество». В следственном деле командира Полтавского полка содержатся подробные пересказы некоторых его разговоров с БестужевымРюминым.
В 1824 г. Тизенгаузен узнал, что его подчиненный, получив разрешение съездить «в Васильков к подполковнику Муравьеву», оказался в Каменке. Об этой поездке Тизенгаузен «известился нечаянно через отношение богуславской почтовой экспедиции, в котором жаловались, что Бестужев загнал почтовую лошадь, и требовали за оную деньги». Между командиром и его подчиненным состоялся, по версии Тизенгаузена, следующий разговор: командир спросил, от кого он «получил подорожную и как осмелился отлучиться без… позволения?» Бестужев «божился, что не имел подорожную, а получал лошадей за двойные и тройные прогоны, просил прощения, говорил: “Виноват, я знал, что вы меня не отпустите, делайте что хотите, только ради бога, чтобы корпусной командир о сем не узнал”». «Я, – повествовал Тизенгаузен, – хотел сделать об нем донесение по команде, но по усиленной его, Бестужева, просьбе объявил ему только домашний арест; более из опасения, чтобы г. корпусной командир не сделал мне за его строжайший выговор в приказе по корпусу. Я дело кончил тем, что приказал Бестужеву немедленно отправить требуемые 200 рублей за лошадь».
Вторая поездка, о которой сам подпоручик «проговорился нечаянно», произошла в 1825 г.; ездил же Бестужев-Рюмин в Линцы, к Пестелю, в штаб Вятского полка.
«– Где ваше обещание, ваше честное слово, с сего времени вы у меня нескоро и в Васильков поедете», – отчитывал Тизенгаузен Бестужева.
«– Виноват… вы, полковник, так строги, что я не смею у вас никогда проситься. Простите, виноват, вы и для пользы общества не хотите даже того делать, сколько Муравьев вас о сем ни просит, чувствую, какое одолжение вы для меня делаете, что позволяете еще к нему ездить, я [у] вас еще никогда не просился», – оправдывался подпоручик.
«– И тем хуже, – прервал его речь Тизенгаузен, – тем непростительнее для вас, что вы не проситесь, а так ездите уже в другой раз, а может быть, и более. Я вам не откажу, когда только можно будет вас куда отпустить, но хочу непременно всегда знать, где вы бываете».
«Действительно, Бестужев никогда сам у меня не просился, но обыкновенно всегда Муравьев просил позволить Бестужеву приехать к нему в Васильков. Я весьма редко в сем отказывал», – повествовал Тизенгаузен. Бестужев действительно ехал в Васильков, а оттуда – в те места, куда его звали дела тайного общества. Тизенгаузену так и не удалось уговорить подчиненного докладывать о своих перемещениях. «Тизенгаузен, позволявший мне только проживать в Василькове, не был известен о моих разъездах, по крайней мере, о большой части оных», – показывал подпоручик на следствии.
«Несмотря на либеральные идеи Бестужева, – признавался Тизенгаузен, – я всегда его считал за пустого и нимало не опасного для общества офицера. Суждения его мне всегда казались столь странными, что я часто над оными смеялся и принимал за бредни. Он никогда почти не выдерживал моего взгляда, и мне кажется, что он меня очень боялся; ибо почти всегда, когда я только начинал укорять его за бессмысленные его рассуждения и неосновательность оных ему доказывать, то он обыкновенно молчал, потупя взор вниз. Вижу, и ясно, что я в нем ошибался, и сильно ошибался! Кто в состоянии проникнуть все изгибы черной души?» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 66; Тизенгаузен 1954, с. 271–272, 275].
Тизенгаузен, вероятно, вполне адекватно описал характер своих отношений с Бестужевым-Рюминым. Скорее всего, опытный боевой полковник смотрел на обер-офицера сверху вниз. Полковник кичился перед Бестужевым опытностью, считал себя вправе поучать его, «укорять» за «бессмысленные рассуждения» и постоянные отлучки. Это проявлялось и публично: в момент вербовки Бестужевым сторонников в офицерской среде Тизенгаузен мог вдруг начать «удерживать» его «в порывах», говоря: «Полно горячиться, молодой человек!» [ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 94. Л. 12–12об.].
Однако полковник ошибался, и ошибался действительно сильно, утверждая, что Бестужев его боялся. Командир полтавцев ничего не мог поделать со своим подчиненным: по заговорщицкой «табели о рангах» Бестужев-Рюмин был намного выше него. Подпоручик вполне мог себе позволить не рассказывать о тайнах, известных ему как руководителю управы, рядовому члену этой управы.
Но понимая ситуацию, в которой оказался полковой командир, Бестужев выслушивал нотации Тизенгаузена, каялся или «молчал, потупя взор вниз». И взамен получал полную свободу. К концу же 1825 г. выяснилось, что у Тизенгаузена дороги назад нет: даже и без всякого восстания он должен был понести наказание и за отлучки Бестужева-Рюмина, и за собственное участие в опасных разговорах.