Вспоминая казненного заговорщика, Александр Боровков писал: «Подпоручик Бестужев-Рюмин. Восторженный, отчаянный, деятельный, вкрадчивый, способный увлекать словом и энергиею. Он торжественно проповедовал свободомыслие, читал наизусть вольнодумные сочинения, раздавал с них копии, составлял прокламации, говорил речи, возбуждая к преобразованию правления. Он отыскал общества Соединенных славян и польское и открыл с ними сношения, направляя к своей цели» [Боровков 1898, с. 338]. Александр Бенкендорф, сделавший при Николае I блистательную карьеру, в 1826 г. – один из следователей по делу о «злоумышленных обществах», ставший затем руководителем российской политической полиции, выразился лаконичнее. По мнению Бенкендорфа, Бестужев-Рюмин был «демоном пропаганды» [Бенкендорф 2012, с. 338].
Сергей же Муравьев-Апостол, размышляя о друге, восхищался его успехами. Брату Матвею он писал: «Никто из нас, остальных, не может сделать больше того, что Бестужев, соединяющий порядочную деятельность во имя Дела и положение, которое предоставляет ему больше свободы». По мнению Сергея Муравьева, из своего служебного положения, позволявшего часто и надолго отлучаться из полка, Бестужев-Рюмин «извлекает… всю возможную выгоду» [ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 470. Л. 3–3об.].
Впрочем, вступив в тайное общество, Бестужев-Рюмин не сразу стал самостоятельной фигурой, в Бобруйске он лишь пытался выполнить замыслы Муравьева-Апостола. Вообще подполковник в первый год пребывания Бестужева в тайном обществе не доверял ему самостоятельных действий, контролировал друга. Так происходило, например, в переговорах с поляками, которые – по поручению киевского съезда 1823 г. – друзья продолжали вести.
Бестужев-Рюмин свидетельствовал, что в ходе переговоров Сергей Муравьев-Апостол «ни во что почти не входил» [БестужевРюмин 1950, с. 65]. Показания эти не вполне точны. Точнее другое свидетельство Бестужева: присутствуя на важнейших совещаниях, поле деятельности Муравьев оставлял другу [Бестужев-Рюмин 1950, с. 87]. По показаниям польского заговорщика, подполковника Северина Крыжановского, с которым васильковские руководители познакомились в Киеве в январе 1824 г., «Муравьев говорил мало», «Бестужев не давал ему отвечать, а только сам все говорил» [Медведская 1954, с. 284].
Вероятно, именно в ходе этих переговоров подполковник понял, что его друг вполне готов к самостоятельным действиям и решениям.
Отношение к этим переговорам даже среди товарищей Муравьева и Бестужева по тайному обществу было неоднозначным: в случае победы революции и отделения Польши сразу встал бы вопрос о границах. Польша претендовала на часть своих старинных земель, давно уже вошедших в состав России. К тому же в 1812 году поляки воевали на стороне Наполеона. Генерал Орлов, узнав впоследствии о переговорах, сказал Бестужеву: «Вы сделали вздор и разрушили последнюю нить нашего знакомства. Вы не русский; прощайте». «Его (Бестужева-Рюмина – О. К.) предложение было даже поводом некоторого негодования между сочленов», – показывал на следствии Сергей Волконский [Орлов 2001, с. 187; 187; Волконский 1953, с. 131]. Никита Муравьев, узнав о южных переговорах, тоже оказался их противником. Он утверждал: столичные заговорщики полагали, «что не должно уступать приобретений и собственности России и входить в сношения с иноплеменниками, хотя бы они под одним управлением с нами находились» [Муравьев 1925, с. 300].
Негативная реакция на переговоры с поляками БестужеваРюмина не останавливала. Похоже, он считал, что отторжение от России некоторых территорий – не слишком высокая цена помощи в деле подготовки русской революции. В сентябре 1823 г., действуя уже от имени Директории, он совершил «вояж в Вильно», где, по показаниям Матвея Муравьева-Апостола, «должен был снестись с одним посланным от польского общества» [МуравьевАпостол 1950, с. 128]. Впрочем, от этой поездки было мало толку. Общаясь в Вильно с князем Константином Радзивиллом, представителем Польского патриотического общества в литовских губерниях, говоря «о несовершенстве нынешнего правления и о необходимости реформы оного», он не добился сочувствия. Впоследствии Радзивилл показывал, что «взгляды» и «образ мышления» Бестужева-Рюмина произвели на него «невыгодное впечатление» [Медведская 1954, с. 282; Ольшанский 1959, с. 93].
Однако и виленская неудача не обескуражила Бестужева. География его последующих переговоров с поляками прослеживается по показаниям Сергея Волконского: кроме Вильно – «Киев, Житомир, Васильков и Ржищев» [Волконский 1953, с. 128].
Роль Бестужева в переговорах с поляками оценила и Следственная комиссия: ему инкриминировалось «составление умысла» «на отторжения областей от империи», тогда как Сергей Муравьев-Апостол оказывался виновен лишь в «участии» в этом умысле [Роспись 1980, с. 224–225].
Переговоры с Польским патриотическим обществом в целом проходили успешно. Выполняя данное ему в Киеве поручение, Бестужев предложил полякам заключить договор, текст которого он представил в Директорию [Бестужев-Рюмин 1950, с. 63–65, 69–74]. Согласно договору, после победы революции Польше предоставлялась независимость, при этом поляки могли «рассчитывать на Гродненскую губернию, часть Виленской, Минской и Волынской». Впрочем, вопрос о конкретных границах Бестужев предпочитал не обсуждать.
Кроме того, русские заговорщики брали на себя обязанность «стараться уничтожить вражду, которая существует между двумя нациями», считая, что «в просвещенный век» интересы «всех народов одни и те же и что закоренелая ненависть присуща только варварским временам».
Поляки же, в свою очередь, обязаны были признать подчиненность южной Директории, начать восстание в Польше одновременно с русским восстанием, помешать великому князю Константину вернуться в Россию, блокировать расквартированные на территории Польши русские войска. Польское патриотическое общество обязывалось предоставить русским собратьям сведения о европейских тайных обществах, а после победы революции «признать республиканский порядок» [БестужевРюмин 1950, с. 72–73].
В этих переговорах Бестужев-Рюмин впервые проявил свои немалые дипломатические способности. Он не мог не видеть, что польские переговорщики: граф Хоткевич, Анастасий Гродецкий, Северин Крыжановский – официальный представитель поляков, офицер польской гвардии – были гораздо старше и опытнее него. Он понимал, что поляки не доверяют ему не только потому, что он русский, но – главным образом – потому, что он молод. Так, Крыжановский объяснил русскому заговорщику, что его разговоры «могут иметь худые последствия» [Медведская 1954, с. 284]. А Гродецкий впоследствии рассказал Пестелю, что «всегда опасался ветрености Бестужева».
Разговаривать с ними официальным тоном было невозможно, поэтому переговорщик вел «сношения с поляками более в виде частного личного знакомства и дружества, нежели официальным образом от общества к обществу» [Пестель 1927, с. 164]. Договор же, который он заключил с поляками, был составлен устно, в виде неких «суждений», и обрел письменную форму только в отчете Бестужева Директории [Бестужев-Рюмин 1950, с. 133].
За успехи в переговорах с поляками Бестужева официально поблагодарил и даже «обнял» Алексей Юшневский [Поджио 1954, с. 70]. Правда, по словам Юшневского, сделал он это по просьбе Василия Давыдова, «который заметил, что сие польстит самолюбию Бестужева, тогда недавно принятого в общество» [Юшневский 1953, с. 78].