Отношения Сергея Муравьева-Апостола с Пестелем часто становились объектом исторических исследований. Давно отмечено, что в 1823 г. между ними возник конфликт, который, развиваясь, к концу 1825 г. стал одной из главных причин неудачи южного восстания. Конфликт был закономерен: тайная антиправительственная организация не была похожа по устройству на армию, министерство или другую официальную структуру. Пестель, создатель Южного общества, мог быть безусловным лидером только в случае полного согласия участников общества с его образом действий. Но доказавший право быть лидером в нескольких крупных конфликтах среди заговорщиков, он проиграл борьбу за лидерство Сергею Муравьеву-Апостолу.

В советской историографии преобладала точка зрения, что разногласия между ними были идеологическими: Сергей был сторонником конституционно-монархических устремлений кузена Никиты Муравьева, а Васильковская управа превратилась «в филиал умеренной в своих притязаниях Северной думы» [Нечкина 1935; Файерштейн 1950, с. 754].

Это неверно. В стратегических вопросах Пестель и МуравьевАпостол были союзниками. Подобно другим участникам заговора, подполковник голосовал за «Русскую Правду», не возражал и против формирования Временного правления – переходного правительства, в задачу которого входило проведение необходимых реформ «диктаторскими» методами [Бестужев-Рюмин 1950, с. 110–111].

Отвергнув в 1817 г. цареубийственный план Якушкина, отказавшись в январе 1823 г. голосовать за цареубийство, считая, что «можно ввести представительное правление, не прибегая к ужасной мере», Муравьев-Апостол в ноябре того же года на совещании в Каменке на цареубийство согласился. Бестужев-Рюмин показывал, что идею проведения реформ при жизни монарха «все общество» называло «прекрасным мечтанием (Utopie)». Осознав это, оба друга «изъявили согласие на его смерть» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 109; Пестель 1927, с. 178–179; Повало-Швейковский 1954, с. 177]. Анализируя опыт испанской революции, Сергей признал, что испанцы ошиблись, положившись «на слово своего короля», «вверив» ему «введение опровергнутой им однажды конституции» и поверив, что он будет эту конституцию «защищать» [Муравьев-Апостол 1927, с. 350; Борисов 1926, с. 34].

Муравьев-Апостол не хотел повторить эту ошибку. За несколько месяцев до восстания он объяснял соратникам: «Когда государя не будет, то большая часть дела, естьли даже уже и не всё, сделано и кончено» [Тизенгаузен 1954, с. 254].

Подполковник был согласен с Пестелем и в том, что революцию следовало произвести «посредством армии» – и никак иначе, а убить следует не только императора, но и наследника престола цесаревича Константина. Правда, Муравьев-Апостол не поддерживал идею убийства других членов императорской семьи, утверждая, что их лучше изгнать из России.

Но Пестель к делу организации революционного похода подходил рационалистически. Его не вдохновлял «пример Риего»: «превращению», т. е. революции, по его мнению, должна предшествовать серьезная теоретическая работа [Одесский 2017, с. 11]. По ироничному замечанию Лунина, южный лидер хотел «наперед енциклопедию написать, а потом к революции приступить». Торопиться при подготовке переворота не следовало, главное – «дело сделать делом» [Пестель 1927, с. 179].

Пестель утверждал, что начинать надо в «средоточии всех правлений и властей» – в столице, значит, необходимо предварительно договориться с петербургскими заговорщиками. «Наше дело в армии и в губерниях было бы признание, поддержание и содействие Петербургу», – показывал он на следствии [Пестель 1927, с. 87].

Однако последующие планы васильковцев были копией белоцерковского – за исключением того, что императора предстояло не арестовать, а убить. Потом следовало выпустить две прокламации: «одну войску, другую народу». Затем – движение «на Киев и оттуда на Москву» «с надеждою», что к заговорщикам присоединятся встречные «войска без предварительных даже с ними сношений» [Пестель 1927, с. 104]. М. П. Алексеев утверждал: «Поход С. И. Муравьева-Апостола на Киев и Москву был задуман как повторение движения колонны Риего» [Алексеев 1940, с. 408].

Оставалось только найти тех, кто согласится убить монарха, и дождаться нового приезда царя в армию.

В течение трех лет Пестель и его сторонники занимались, в частности, тем, что отговаривали Сергея Муравьева-Апостола от попыток немедленно реализовать этот план. «Бобруйский заговор» провалился не только потому, что Бестужев-Рюмин не смог договориться с Якушкиным и Иваном Фонвизиным. В письмах, посланных из Бобруйска, содержалась просьба «спросить мнение Пестеля». Подполковник хотел, чтобы Давыдов «мог еще иметь время съездить к Пестелю и привести ответ его обратно» [Муравьев-Апостол 1927, с. 258, 177, 277 и др.].

Однако Давыдов в Бобруйск не приехал, а от Волконского васильковские заговорщики получили «запутанное письмо», из которого следовало, что «общество в сем годе еще не намерено действовать» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 112]. Пестель план Васильковской управы отверг.

Впоследствии, когда с рассказом об этом плане к нему приехал Бестужев-Рюмин, руководитель Южного общества нашел «тысячу причин, доказывавших невозможность ожидать успеха от сего предприятия». Пестель, в частности, задал Бестужеву резонные вопросы: «Кто устережет государя? Неужели вы думаете, что приставленные к нему часовые не оробеют от одного взгляда его? Неужели вы думаете, что никому не взойдет в голову изменить вам, выручить государя и тем без великого риска получить великую награду?»

«Теперь я рад, что никого в Бобруйск по вашему требованию не прислал. Арестование государя произвело бы или междуусобную войну, или неминуему[ю] нашу гибель», – заявил Пестель Бестужеву. «Помню также, что не я один опровергал их бобруйское предположение, но равным образом Давыдов и к[нязь] Волконский», – показывал Пестель [Бестужев-Рюмин 1950, с. 109; Пестель 1927, с. 188].

Но Васильковская управа не отказалась от своего плана. Следующая – впрочем, тоже неудачная – попытка реализовать его относится к 1825 году, когда ожидался императорский смотр под Белой Церковью; в историографии эта попытка получила название «первого белоцерковсого плана». Сам руководитель Директории и его друзья: Юшневский, Давыдов, Волконской и Барятинский, снова «сильно… спорили противу оного во время киевских контрактов 1825 года и совершенно оное тогда опровергнули». «Сие предположение никак не могло быть приведено в исполнение, ибо ни в каком отношении не обещало ни малейшего успеха», – констатировал Пестель [Пестель 1927, с. 104]. Но план не был реализован вовсе не потому, что Муравьев прислушался к мнению большинства – а потому, что императорский смотр под Белой Церковью не состоялся [Готовцева 2022, с. 95].

Во второй половине 1825 года тот же план («второй белоцерковский план») возник снова: новый смотр ожидался в 1826 г. Впрочем, император Александр I умер и заговор был разгромлен до ожидаемого срока.

Пестель был уверен, что «предположение» Муравьева-Апостола «слишком было неосновательно, чтобы не уступить рассудку и не быть совершенно оставленным при сближении времени, к его исполнению назначенного» [Пестель 1927, с. 104]. Однако руководитель Директории плохо знал бывшего семеновца, который, решившись, не желал идти «от того назад», отступать от принятого решения.

Удерживать подполковника с каждым разом было все труднее. «Действительно я с 1823‐го года в Киеве, в Каменке и при всяком случае уговаривал всегда членов отбросить всякую медленность, доказывая им, что, решившись раз на толикое дело, они поступили бы безрассудно, оставаясь в бездейственности, что они сим умножают лишь опасности, на каждом шаге нам угрожающие», – показывал Сергей Муравьев-Апостол. Генералу Волконскому он заявил, «что бездейственность всех прочих членов» угрожает тайному обществу серьезной опасностью. И если он поймет, «что бездейственность сия происходит от тайного желания удалиться от начинания», то, «может быть», воспользуется «первым сбором войск, чтобы действовать с теми средствами», которые у него «под рукою» [Муравьев-Апостол 1927, с. 349, 354].

«Васильковская управа была гораздо деятельнее прочих двух и действовала гораздо независимее от Директории, хотя и сообщала к сведению то, что у нее происходило», – сообщал Пестель на следствии [Пестель 1927, с. 110].

Матвей же Муравьев-Апостол утверждал, что «сношения» младшего брата с лидером заговора «были довольно холодны, и чтобы более еще не удалиться от него, он не говорил явно всем – но, впрочем, он очень откровенно сказывал о сем самому Пестелю» [Муравьев-Апостол 1950, с. 265].